Анна Антоновская - Ходи невредимым!

Порывисто войдя, Шадиман так изумился, что чуть не вскрикнул: «Что за шутовство? Неужели влиятельный советник только под видом нищего мог пробраться ради тайного дела?» И, обернувшись к чубукчи, приказал:

– Для гостя бархатное кресло из моего покоя!

Несясь по сводчатому коридору, чубукчи недоумевал: никому, даже знатному Липариту, не предлагал князь любимое кресло, в котором отдыхал, услаждаясь холодным вином, фруктами и своими мыслями…

– А разговор! Помнишь, Гульшари, разговор?! – бегая по комнате, Андукапар сбросил пояс, потом скинул куладжу.

– Может, князь, совсем разденешься? – насмешливо пропела Гульшари. – Сами виноваты: каждого ворона за орла принимаете!

Но Андукапар, ничего не слушая, продолжал метаться:

– Помнишь? Помнишь? Какой гордый, заносчивый был Сакум? Еще бы, он и его владетель уже стянули петлю вокруг бычьей шеи Саакадзе. Клялся: в Лоре отборная тысяча тебризцев, озверелых, как янычары… Все, решительно все было готово, чтобы оборвать последний вздох хищника…

– Почему же не оборвали? – Гульшари деловито подула на рубин кольца и потерла бархаткой.

– Почему? – Андукапар ощутил непреодолимое желание выбросить бархатку за окно. – И твоему рубину должно быть ясно, что для охлаждения пыла соседних турецких пашей необходимо было участие сарбазов… Иначе, – опасался атабаг Лорийский, – Турция не только за морем: может вмешаться. Стамбульский вор умеет подстерегать плохо спрятанное.

Гульшари разразилась уничтожающим смехом:

– И сейчас без улыбки не могу вспомнить: три дня торговались, даже от меня скрыли! Может, теперь скажешь, правоверный, на чем договорились?

– Теперь эта тайна вот для того паршивого воробья, который другого места не нашел, как на твоем подоконнике оставить свой навоз…

– А где Сакум оставил свой навоз после двухдневного пира в его честь?

– Клянусь, у Шадимана в голове, – ибо, по змеиному замыслу, должен был прискакать рыжебородый гонец с ответом о согласии мелик-атабага на тысячу сарбазов с лучшим минбаши. Перед тем зазнавшийся владетель требовал прислать ему на помощь не меньше двух тысяч…

С креслом в руках чубукчи застыл на пороге.

– Кто? Турки?

– Нет, Саакадзе!

«Странно, – подумал Шадиман, – словно даже стены покраснели, никогда раньше такое за ними не замечал», – и гневно прикрикнул на чубукчи:

– Сюда! – Опустившись в поданное кресло, сверкнул глазами и прошипел: – Вот какую радостную весть ты притащил нам, прыгая по болотам и ползая по оврагам?!

Маленькие плутоватые глазки Сакума вспыхнули злобой. Он тоже вспомнил свой недавний въезд в Метехи и как-то весь подался вперед, сжал кулаки и прохрипел:

– Пыль и грязь – не фамильная ценность, серная баня смоет. Я – советник, раньше надо выслушать…

– Как, к серной бане гнал тебя Саакадзе?!

– До меня дошло, что однажды возвращался с неудачной охоты на барса один родовитый князь, обильно поливаемый мутным соусом из дождевых капель, ибо небесный повар принял его за пережаренного фазана. А когда родовитый долетел до своего гнезда, то и птенчика там не оказалось…

– Да поможет тебе аллах просветить смиренного Хосро. Что еще дошло до советника, пока он из жирного барана превращался в общипанного петуха?

– Еще дошло, царевич из царевичей, что первое посещение одного высокорожденного Георгием Саакадзе пришлось как раз в то утро, когда у богоравного из конюшни последний слуга вывел на продажу последнего коня… Раньше надо выслушать…

– Если до тебя больше ничего не дошло, то думай о настоящем, ибо сказано: дешевле верблюжьей слюны стоит заносчивость, исходящая из опустошенного бурдюка… Говори! И не стой! Ибо если табурет нельзя будет отмыть в серной бане, то сатана не воспретит подарить его слуге.

Как пойманный в капкан, озирался Сакум: неужели это с ним так обращаются? Не эти ли лисицы лебезили перед ним, распустив льстивые слова, как пушистые хвосты? Разве не они хвалили его за советы и действия, обогатившие владетеля Лоре? А как перед Сакумом, знатным и могущественным, трепетали пригнутые им к земле подданные владетеля Лоре! Каким богатством сверкал его дом!.. Сакум опустился на подставленный чубукчи табурет и внезапно ощутил, что его былой блеск безвозвратно потерян, он лишь жалкий проситель… И потянулись слова его нудной, серой нитью.

– Сначала рыжебородому лазутчику во всем сопутствовала удача. Притворившись больным, – так Сакума уверил рыжебородый, – он стал следить за берлогой хищника. Все высмотрел верный лазутчик: в замке двести дружинников, почти половина без коней. Стены хотя и высокие, но что для владетеля Лоре недоступно?! Сам Саакадзе куда-то скрылся со своей сворой, очевидно готовится к осаде Тбилиси: как хвастал младший сын Саакадзе. И вдруг не на Тбилиси, а на Лоре бросил сатана своих головорезов, и не двести, а две тысячи. Но Лорийская крепость, окованная железом, как ястребиное гнездо, нависла над лесистыми, а частью безлесными высотами. Можно еще прорваться на замкнутую поляну, примыкающую к подножию крепостной горы, но никак не вырваться: поляна пристреляна, и там царствует смерть. Владетель смеялся: пусть десять дней попрыгают, пусть повоюют у моего порога, охрипнут, а за это время Хосро-мирза минбаши с пушками пришлет. От воя и визга «барсов», от ударов в сатанинское дапи жители в ужасе затыкали уши и метались по улицам, не зная, кого молить о помощи… Уже ночь побледнела, когда, наконец, – как тогда условились в Метехи, – у южных ворот громко пять раз прокричала кукушка. И сразу по ту сторону стены раздались вопли: «Назад! Спасайтесь! Персы! Пушки везут! Пушки!» И такой конский топот, такое ржание потрясло воздух, что владетель не только уши – глаза зажал. Наверно, поэтому и крикнул неосмотрительно: «Открой, Сакум, скорей ворота. Пожаловал сам Иса-хан с грозными тысячами. Еще бы! Он лично хочет изловить ностевского зверя с его хвостовой свитой. Не следует и нам фазанить. Немедля отправь в погоню за „барсами“ наше войско, ибо шах Аббас за поимку хищника одарит и меня и тебя!» Но лишь только по моему приказу открылись ворота, в них лавиной хлынули проклятые саакадзевцы… Едва я успел кинуться к владетелю, как следом ворвался сам «барс». Раздумывать было не время. Через тайный ход я и владетель Лоре, отважный мелик-атабаг, бежали к горным расселинам. О, горе нам! Саакадзе пленил жену и детей владетеля! Город Лоре разграблен и разрушен. «Сундук пошлин», наполненный золотом и серебром, тоже захвачен разбойниками. Особенно свирепствовали оборванные ополченцы. Откуда он их столько взял?! И мой дом дотла разграблен! На моих же коней взвалили сундуки, ковры, посуду, шелковые одеяла. Тащили все, что под руку попадалось. Кричали: «Трофеи! Трофеи! Все берите!» Унесли даже алый бархатный нагрудник, который я сам отнял у шемахинского караван-баши. Подбитый ватой, этот нагрудник для большей крепости был обит золочеными гвоздиками и предохранял не только грудь, но и затылок. Я счел недостойным прикрывать эту часть головы и спасался скачками. О разорении Лоре рассказал позднее, не скрывая истины, догнавший меня у ворот Тбилиси тот самый рыжебородый лазутчик, который удостоился получить от вас пояс с тайным запором. Да будет над тобой благожелательное небо, Хосро-мирза, окажи помощь нам, вырви из лап «барса» семью владетеля! Ты храбр, как лев, тебе сопутствует удача!