Анна Антоновская - Ходи невредимым!

– Если спросят, не оскверню уста ложью.

– Прошу, отец, – взмолился Вардан, – никому не рассказывай, что у меня парчу нашел!.. Узнают в Метехи, княгини потребуют на каба себе, а цену половинную платят, убыток мне большой… лишь для церкови решил эти три куска держать… Я отмерю тебе, отец, сколько сторговал… Но советую взять вместе с кувшином – в день, когда покинешь Тбилиси.

Священник заверил, что поступит по совету купца, и, немного помявшись, попросил помочь достать ему казахскую плетку для…

Не дослушав, Вардан поспешно открыл дверь:

– Э-э, Гурген!

Нехотя оторвавшись от подмастерьев, в десятый раз передававших подробности боя в Лоре, слышанные от рыжебородого сатаны, Гурген вошел в лавку с пылающими от удовольствия глазами. Поклонившись священнику, он внимательно выслушал многозначительный приказ Вардана:

– Понял, Гурген, какой товар нужен?.. Пусть Сиуш лучшую плетку сделает. Скажи: из Самцхе-Саатабаго служитель церкви прибыл… Должен угодить… рукоятку из слоновой кости пусть ввинтит…

Через серебряные нити занавески и цветную синель проникло утро, скользнуло оранжевой полоской по полуоткрытым деревянным створкам, где хранилась лечаки, по бохче – атласному платку, расшитому золотом, по небрежно брошенным на табуретки изумрудным шальвари, кинуло блики на маленькие сафьяновые коши, заиграло бисерными кисточками малиновых подвязок, подкралось к несмятому покрывалу, белизной глади соперничающему с ледником, и коснулось полуопущенных густых черных ресниц.

Магдана с трудом открыла глаза и, недоуменно озирая опочивальню, резко приподнялась на локтях. Под узорчатой кисеей рубашки неровно подымалась девичья грудь. Грустная улыбка тронула уголки губ Магданы, и она ладонью заслонилась от яркого света, словно стремилась сберечь какие-то сладостные видения.

В тревожном, несбыточном сне ей привиделось Самцхе, окруженное лесисто-зелеными склонами, которые отражались в горных недвижных озерах, окаймленных темно-красными скалами. Из окон замка неслись призывные звуки чонгури, и с голубым отливом розы, в такт чарующей музыке, нежно шуршали у ног Магданы. И Даутбек, в ослепительно белой куладже, ласково нашептывал ей искрометные слова любви и указывал на гору, покрытую соснами, которая величественно расступалась, открывая безбрежный простор незнакомого мира. И оттуда широко струилась будоражащая сердце свежесть, подхватывала Магдану благоуханной волной и уносила в сверкающую неземную даль…

И вдруг пробуждение… И сразу вспомнился отец, изысканно проводящий выхоленными пальцами по волнистой бороде и надменно взирающий холодными, как стекло, глазами. Кому же она здесь нужна? Отцу? Но он едва удостоил ее советом выбрать достойного мужа в Метехи, если она не желает очутиться в Марабде.

А Гульшари не преминула подыскать «достойного», ибо царский замок, что бы ни случилось, должен, как повернутое роком колесо, продолжать вертеться… Так думала Гульшари, и не ошиблась.

Молодые князья, рискуя попасть в плен к «барсу», устремились через горы, балки и леса в Тбилиси. Жениться на дочери всесильного Шадимана, взять за красивой княжной богатое приданое, удостоиться милости шаха и благосклонности Хосро-мирзы, а впоследствии заполучить владение Марабду… Стоит рискнуть!

Особенно рьяно добивался согласия Шадимана князь Гуриели, двоюродный брат светлейшего владетеля Гурии. Он был достаточно молод и достаточно красив. Но Магдана без отвращения не могла смотреть на его большие выпуклые глаза, и походка его напоминала ей поступь рыси.

Задобренная дарами князя, Гульшари добивалась согласия Шадимана на столь выгодный брак.

«Пусть будет пока туман», – решил Шадиман и, не говоря ни да, ни нет, затягивал решение, но всячески старался, чтобы весть об этом сватовстве дошла до Саакадзе: «барс», кажется, все еще мечтает о союзе с Западной Грузией.

Напрасно Магдана умоляла Гульшари избавить ее от ненавистного гурийца, напрасно, поборов страх, рискнула просить отца. Гульшари гневно заметила, что пребывание вблизи непристойной Хорешани испортило вкус княжны Бараташвили; а Шадиман, даже не дослушав, заявил: «Как я пожелаю, так должно быть! Знатный муж навсегда отучит дочь Шадимана от дружбы с врагами царства, азнаурами!»

Магдана не находила себе места, то подолгу просиживала у овального окна, придумывая самые фантастические способы избавления от навязчивого жениха, то без конца осматривала подарки игуменьи Нино, казавшиеся раньше такими странными: вот кисет с марчили, плоский дорожный кувшин, наполненный целебным монастырским вином, узенький нож для выскабливания известки между камнями, вот черная мантилья, которую надевают монахини во время поездок, кремень и восемь толстых восковых свечей.

Подробно, придерживаясь рассказа Зугзы, игуменья описала подземный ход, берущий свое начало из покоев бывшей царицы Мариам: стоит надавить золотой мизинец – влахернская божья матерь услужливо поворачивается вправо, пропуская в узкую потайную комнату.

В этих покоях, где обитали издавна поколения цариц династии Багратиони, расположилась Гульшари, и сюда под разными предлогами зачастила Магдана, простодушно прося совета княгини в выборе ожерелья или слов, с которыми должна обращаться к родным возлюбленного жениха. Охотно просвещая «глупенькую», Гульшари не замечала пытливых взглядов Магданы, бросаемых ею на икону. Нет, мысли Гульшари парили в золотых облаках: молодые после венчания останутся на год в Метехи… Значит, и много знати… И хотя Шадиман медлит с ответом, но гонцы скачут во все замки, призывая на торжественный съезд.

Воспользовавшись пребыванием Саакадзе в Самцхе-Саатабаго, прибыли Цицишвили, Палавандишвили, Джавахишвили. Колесо продолжало вертеться, и упоенная шумом Гульшари послала молодого князя Качибадзе в Твалади. Но никакие посулы не прельстили царицу Мариам: «Разве можно без ужаса вспоминать ее рабство в Метехи?»

Гульшари решила насильно приволочь старую «сову», угрожая отнять Твалади. Мариам бросилась за помощью к Трифилию. Церковь вмешалась. В Метехи от католикоса прибыл епископ Афанасий. Озабоченный Шадиман поспешил к Хосро-мирзе. Через два дня в Твалади отправился гонец царя, он привез Мариам дары: кисет с золотом, волосоуборочные булавки с бирюзовыми голубками и пожеланиями здоровья царице. А высочайшее посещение Метехи зависит от самой царицы Мариам. На радостях Мариам отправила Симону ответный подарок: шкатулку с золотой змеей, некогда, при ее отъезде из Метехи, преподнесенную ей Шадиманом. На атласном свитке Мариам начертала:

"Царь царей Симон, от начала