Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

Этот отвратительный миг привел меня в чувство, или, возможно, еще дальше от него, поскольку я проигнорировал нож у собственного горла и просто с криком вылетел из постели. В один миг я был в кровати, в следующий — взметнулась пропитанная кровью простыня, и я уже на полу по другую сторону кровати от человека со шрамом, шаря под подушкой. Это был инстинкт, я не помню, чтобы сознательно думал о седельном пистолете, пока эта громадина не оказалась у меня в руках, и оба моих больших пальца не взводили курок. К тому времени человек со шрамом уже выпутался из пропитанной кровью простыни, которая накрыла его, когда я вскочил. Он уже начал прыгать через кровать с ножом в руке. Когда он увидел пистолет, его лицо было всего в нескольких дюймах от огромного дула, когда я выстрелил. Вспышка на полке и грохот от большого пистолета были оглушительны в таком тесном пространстве, а человека со шрамом просто отбросило, словно кто-то дернул его за воротник на другую сторону кровати.

Я стоял, застыв от потрясения. На секунду-другую я оглох от выстрела, и в комнате, наполовину заполненной едким пороховым дымом, все казалось нереальным. Каких-то десять секунд назад я безмятежно спал в раю, а теперь моя возлюбленная смотрела на меня сквозь дымку застывшим, стеклянным взглядом мертвеца, и под ее подбородком зиял тот ужасный второй рот. Человек со шрамом получил в упор в лицо заряд металлолома. Судя по новым брызгам крови на противоположной стене, я подумал, что он, должно быть, мертв, но, когда слух ко мне вернулся, я услышал тошнотворное бульканье с другой стороны комнаты.

Затем я услышал шум в своей гостиной, и дверь в спальню слегка приоткрылась, чтобы дать кому-то лучший обзор. Он мог видеть ту сторону комнаты, где лежал человек со шрамом, но от меня был скрыт. Я услышал тихий свист, когда он увидел тело своего сообщника.

— У меня есть еще один пистолет, если хотите того же, — пискнул я, наводя пистолет на дверь и замечая, до смешного высоким стал мой голос. Я тут же понял, опустив взгляд, что этим пистолетом их не обманешь: из ствола все еще вилась струйка дыма, указывая, что из него только что стреляли. Я лихорадочно огляделся в поисках другого оружия, но незнакомец не выказывал ни малейшего желания проверять мой блеф. В отличие от хриплого кокни человека со шрамом, этот голос был более образованным, с иностранным акцентом, который я не мог определить.

— Вы мертвец, мистер Флэшмен, — это все, что он сказал, а затем я услышал, как он пересек другую комнату и покинул мою квартиру.

Едва он ушел, я бросился к седельной сумке в углу, чтобы перезарядить пистолет, но руки у меня теперь так сильно дрожали, что это было невозможно. Я подошел поближе, чтобы посмотреть на то, что осталось от человека со шрамом. Точнее было бы назвать это пузырящимся сырым мясом вместо лица, и, пока я смотрел, его грудь в последний раз вздохнула и замерла, оставив комнату в тяжелой тишине. Я взглянул на прекрасную Жасмин и снова содрогнулся при виде ужасной раны на ее горле. Я не мог на это смотреть, поднял с пола одну из ее нижних юбок и накинул ей на грудь и шею, так что было видно только лицо.

Я резко обернулся, услышав новое движение в гостиной, и схватил кочергу из каминной решетки — единственное оружие, которое я видел. Через секунду в дверном проеме показалась голова моей хозяйки, миссис Партридж. В этот момент глубокого личного кризиса я бы приветствовал от миссис П. многое: предложение позвать на помощь, утешающие объятия или даже чашку крепкого чая. Чего мне точно не было нужно, так это чтобы у нее отвисла челюсть при виде моего нагого, забрызганного кровью тела, сжимающего кочергу над двумя жуткими трупами, а затем, чтобы она, набрав побольше воздуха, закричала: «Убийство! О, ужасное убийство! Кто-нибудь, позовите городскую стражу!» — и выбежала за дверь, без сомнения, разбудив всю улицу.

Это привело меня в чувство, да еще как. Свидетелей для самообороны у меня не было, и я не желал рисковать, полагаясь на милость суда, когда возможным исходом была веревка и виселица. Это если я вообще доберусь до суда; моему неизвестному врагу было бы легко организовать мое убийство в тюрьме. Меня бы окружали негодяи, которым нечего терять и которые, вероятно, сделали бы это за бутылку джина. Я быстро накинул одежду и сунул ценности в седельную сумку вместе с пистолетом; остальное пока пришлось оставить. Я слышал шум на лестнице — люди входили в дом, все еще откликаясь на пронзительные призывы миссис П., но, к счастью, мои комнаты выходили во двор. Я поднял раму и вылез наружу. Перекинув седельную сумку через плечо, я спрыгнул на крышу пристройки, а затем на землю. Я скрылся в сером рассвете прежде, чем кто-либо вошел в мои комнаты.

Я пробежал несколько сотен ярдов по переулку, а затем остановился в дверном проеме, соображая, куда идти. Они знали, кто я, так что, вероятно, будут следить за домом моего брата. Я не мог пойти к Каслри или Стюарту в такой ранний час, и мне нужно было рассказать Мустафе, что случилось. Я не хотел, чтобы кто-то другой сказал ему, будто это я, и инстинктивно знал, что он поверит, что я не убивал Жасмин. В конце концов, на полу у меня все еще лежал труп убийцы — хотя, вероятно, опознать его без лица было мало шансов. Да, как бы странно это ни звучало, бордель в турецком стиле был самым безопасным местом для Флэши в тот день.

Десять минут спустя, пробежав через весь город, я уже колотил в дверь заведения Мустафы, которую в конце концов открыл заспанный Ахмед. Я задыхался, мое лицо все еще было в брызгах крови, а часть крови на груди пропитала рубашку; должно быть, вид у меня был тот еще. Оглядев улицу и убедившись, что я один, он втолкнул меня в кабинет Мустафы. Старика подняли с постели, пока я сидел в кресле и рыдал, настигнутый недавними событиями. Когда вошел Мустафа, я начал рассказывать ему, что произошло. Я знал, что Жасмин была одной из его любимиц. Когда Ахмед добавил подробности прошлой ночи, он убедился в моей невиновности, и вскоре мы все трое уже рыдали и пили