Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

В первом акте на психической сцене выступает одно лишь Бессознательное. Хронологически оно тонет во мраке геологических периодов и, может быть, даже эонов. Это та «психология одноклеточных», о которой однажды обмолвился Юнг22. Но в этом прабессознательном уже заключена зародышевая часть сознательного. Как считает Бергсон, «ум и инстинкт являются формами сознания, которые должны были взаимопроникать в зачаточном состоянии…»23. «…Как у ребенка, у которого еще нет разделения на сознательное и бессознательное…», – добавляет Фрейд24. Я бы уточнил: разделения действительно нет, так как в яркой фанере-форме мы видим одно бессознательное, а сознательное в нем лишь таится, вернее, мы обязаны его там предположить хотя бы в потенции, потому что во втором акте нашей психодрамы оно станет заявлять о себе, а в третьем начнет претендовать на премьерство.

Во втором акте из древнего Бессознательного дифференцируется Предсознательное. Симонов нам тут же возразит: «…Под– и сверхсознание возникли вместе с сознанием, теснейшим образом взаимодействуя с ним. Без сознания они просто-напросто не существуют»25.

Здесь не тревожьте себя, Павел Васильевич. Когда я сказал «Предсознательное», то имел в виду такую психическую структуру, которая противопоставилась Бессознательному, дифференцировалась из него, но внутри себя еще не разделилась на собственно сознательное и предсознательное. Речь идет о неком Предсознательном-Созна-тельном, которое я назвал Предсознательным лишь потому, что, в отличие от Бессознательного, здесь уже стали возникать некие образы (эйдолоны, а к концу второго акта – эйконы).

Со всех сторон это древнее Предсознательное окружено еще более древним Бессознательным, однако новая психическая структура уже обозначилась, стала наполняться специфическим информационным содержанием и в гностическом поведении уже стала требовать известной временной отсрочки для подготовки образного проекта решения.

Если правило Геккеля-Мюллера применимо к психогенезу и если Фрейд с Юнгом его правильно применяют26, то вслед за Фрейдом можно сказать, что бессознательное душевной жизни есть младенческое27, а предсознательное – детское. «У ребенка, – пишет Юнг, – сознание всплывает из глубин бессознательной душевной жизни сначала в виде отдельных островков…»28. Так вот, мне кажется, что эти островки прежде всего образны и предсознательны. В эту эпоху психофилогенеза и в этом детском возрасте, насколько я себя помню, образы господствуют над понятиями, гномоны если и возникают, то в ярком иконическом наряде, и поэтому дети так любят сказки, предпочитая их всем другим средствам художественной вербализации. Фрейд и Юнг предлагают нам довольно подробную сценографию. «…Мышление образами лишь весьма несовершенное осознание. Оно, кроме того, как-то ближе к бессознательным процессам, чем мышление словами, и, несомненно, онто– и филогенетически старше, чем последнее»29. «Мысль была объектом внутреннего восприятия, она не думалась, но обнаруживалась в своей явленности, так сказать, виделась и слышалась. Мысль была, по существу, откровением, не чем-то искомым, а навязанным, убедительным в своей непосредственной данности»30. Фрейд к тому же уточняет, что речь идет не только о детях и «примитивных людях», но о «гораздо более простых живых существах»31.

В третьем и заключительном акте психогенеза из сферы синтетического Предсознательного начинает выделяться собственно Сознание, а собственно Предсознательное дифференцируется на Подсознательное и Сверхсознательное. Теперь юнговы предсознательно-сознательные «отдельные островки» «постепенно объединяются в один «континент» – связное сознание. Дальнейший процесс духовного развития означает распространение сознания»32. Чтобы это континентальное распространение не зашло слишком далеко, чтобы континент не треснул от перенапряжения и не лишил психику ее первозданной бессознательной влажности, подсознание все больше и больше оберегает сознание от лишней работы и непереносимых нагрузок, а сверхсознание защищает сознание от него самого.

«Фактически, – заключает Юнг, – разум вырос до своего теперешнего состояния сознания так же, как желудь вырастает в дуб, а ящеры развились в млекопитающих»33. Согласен с термином «прорастание». Но в качестве антропологической метасхемы психогенеза хочу предложить вам другой рисунок – дифференционное набухание и сферическое расслоение внутри единого психического шара. Внутри первоначального бессознательного сперва образуется сознательно-предсознательная прослойка.

Став психической сферой, сознательно-предсознательное начинает расслаиваться на подсознание, сознание и сверхсознание, образуя конфигурацию, которую я уже приводил, а теперь повторю:

Сознание, таким образом, не является ни центром, ни периферией психического шара. От внешнего мира и от внутренней трансцендентальной самости сознание отделено двумя психическими сферами: предсознательным и бессознательным. Сознание – не поверхностно, как полагал Фрейд, и не глубинно, как намекал Юнг. Оно – промежуточно, а бессознательное – одновременно центрально и поверхностно.

§ 182

Психогенез надо дополнить этогенезом. Экспозиционно мы уже рассматривали эту тему в § 71. А сейчас меня будет интересовать в первую очередь психосоматический этогенез, эволюция поведения как феноменального проявления трансцендентального взаимодействия Потребности и Воли.

Феаки и тут предлагают нам сюжетный ход и эволюционную пьесу. Она состоит из пролога и четырех актов.

Пролог я, с вашего позволения, опущу, так как в нем нет еще того, что мы обычно называем жизнью. Тут всяческое физическое и химическое реагирование.

Первый акт Ориген называет «движением из себя», а Макс Шелер – «чувственным порывом» («Gefuhlsdrang»). Шелеровскую характеристику этой стадии мы уже приводили (см. § 130): наличное бытие растворяется в питании, росте, размножении и смерти; чувственный порыв направлен «совершенно вовне», нет оборачивания жизни к себе, нет обратного сообщения; чувства и влечения еще не разделены; но чувственный порыв уже отличается от силовых полей и центров. У Шелера речь идет исключительно о растительной жизни.

Я предлагаю назвать эту стадию поведения вегетативной. Одним концом это поведение связано с реактивным реагированием неорганики; недаром Шелер называет растение «величайшим химиком среди живых существ», способным «приготовлять свой органический строительный материал из самих неорганических субстанций»34. С другой стороны, как считают многие ученые, у вегетативного поведения есть своя собственная эволюция, вершиной которой можно считать так называемые настии — «движения (изгибы) органов растений в ответ на ненаправленные изменения факторов среды. Например… при прикосновении к листьям мимозы или их сотрясении они складываются, смена времени суток ведет к раскрыванию или закрыванию цветков днем, то же происходит в зависимости от погоды»35. Для некоторых видов растений ученые допускают болевые ощущения или подобные им раздражения (с иной формой передачи)36.

Едва ли вегетативное (растительное) поведение нуждается в сколько-нибудь заметном психическом усилии, хотя Тейяр де Шарден, похоже, считает иначе. Шелер представляется мне более доказательным, когда говорит о том, что растение «не проявляет ни спонтанности в выборе пищи, ни активности при оплодотворении. Оно пассивно оплодотворяется ветром, птицами и насекомыми…»37.

Второй акт этогенеза я предлагаю назвать инстинктивным поведением. Шелер должен меня поддержать,