Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

только у человека. «Рефлексия, – утверждает, например, Юнг, – есть привилегия человека, возникшая в столкновении между его свободой и законами природы»58. Но, как мы помним, у Шелера человек своей духовностью являет нам «вторую ступень рефлексивного акта», а первая ступень соотносится с «практическим интеллектом», который Шелер, похоже, не прочь допустить и у человекообразных обезьян59.

Определяя сознание, Симонов заявляет, что «среди существующих определений наиболее адекватным для естественно-научного анализа нам представляется такое, где сознание определяется как знание, которое с помощью слов, математических символов и обобщающих образов художественных произведений может быть передано, может стать достоянием других членов общества»60. Но эдак в разряд сознательных мы сможем включить лишь образованных и эволюционно-новейших представителей человечества. Маленькие дети не знают математических символов, не понимают «обобщающих образов художественных произведений». А какие-нибудь пять-шесть тысяч лет назад их не существовало и для всего человеческого населения Земли. Выходит, у них не было сознания? И уж тем более нет и не может быть сознания у животных? А поскольку, по утверждению Симонова, без сознания не бывает и предсознательного, то что ж это у нас получается: все животные – бессознательные существа?

Из наших феаков с таким «возвышенным» определением сознания согласится разве что Декарт. Он как-то обронил, что если бы мы признали существование души у собак, обезьян и так далее, то у нас не было бы никакого основания не признавать ее «у земляных червей, мошек и гусениц»61. Не кажется ли вам, что перед нами так называемая фрейдистская оговорка? Декарт бессознательно был уверен в том, что душа должна быть у мошек и гусениц, а потому сознательно отрицал ее даже у собак и обезьян.

Шелер уже во «внутреннем бытии» растений видит некую «одушевленность»62. Сознание для Шелера начинается «с примитивной re-flexio ощущения, причем ощущения сопротивления первоначальному спонтанному движению, выступающему по тому или иному поводу»63, – то есть, возможно, еще на стадии инстинктов и уже наверняка на стадии рефлекторного поведения. «Животные обладают меньшим сознанием», – свидетельствует Юнг64. Сам Симонов пишет, что филогенетические предпосылки ноосферы «мы обнаруживаем в явном виде у высших млекопитающих животных»65 (курсив мой. – Ю. В.). Коль скоро этологи говорят о так называемом «инсайте» животных, то, стало быть, мы имеем основание допустить у них, по крайней мере, начальную дифференциацию предсознательного на подражательное подсознание и новаторское, не-инстинктивное сверхсознание; эта дифференциация возможна лишь вокруг сознательной психической сферы, пусть «меньшей», маленькой и примитивной.

Чтобы избежать подобного рода феноменологических недоразумений, я призываю нас с вами не забывать не только о ноуменальной трансцендентальности, но и о трансцендентальной феноменальности эволюционирующей жизни; о том, что во всяком эволюционно явленном бессознательном трансцендентально заложено будущее предсознательное и ноуменально скрывается грядущее сознательное. Соответственно в инстинктивном заложено рефлекторное и таится рефлексивное. Мы, люди, умно-сознательны и самососредоточенно-рефлексивны, но человек co-знает не только другого человека, а также животных вокруг и внутри себя (животного знания, животной сознательности в нас намного больше, чем мы позволяем себе предположить); наша человеческая рефлексивность теснейшим образом увязана с животной рефлекторностью и инстинктивностью. Вся наша великая разумность объясняется не только тем, что наше сознание освободилось от бессознательного, рефлексивность дифференцировалась из инстинктивности; мы прежде всего потому такие эволюционные умники, что в человеке богаче и разнообразнее взаимодействие сознательного, предсознательного и бессознательного, что посредством нашей изумительной рефлексии мы глубже всех можем проникнуть в нашу рефлекторную, инстинктивную и даже вегетативную самость. Человеческий разум всепроникающ, а не только математически и художественно сознателен. Человеческая рефлексия – «оборачивание» не только на самого себя, но также на свою животную историю и свое божественное предназначение. Корни наши бессознательны и инстинктивны, стебли – предсо-знательны и рефлекторны, а наше сознание и наша рефлексия – прекрасные цветы, которые корни питали и стебли возносили над землей к солнцу и к небу.

Поэтому нам недостаточно вслед за Вернадским повторить, что ноосфера возникла из биосферы. Нам недостаточно, вторя Тейяру, абстрактно рассуждать о возрастании психизма. Нам надо показать, как этот психизм возрастал и в чем он выражался. Нам надо проследить, как еще в зоне животных складывались и развивались «филогенетические предпосылки ноосферы». Нам придется в совокупной биосфере различать не только морфологические фито; зоо– и антропосферы, но обозначить бытийственно-параллельные ей градации единой психосферы.

Предлагаю обозначить вегетативный психизм растений как настосферу (поскольку именно настии являются наиболее «продвинутой» формой ростового движения); инстинктивный и бессознательный психизм «низших» животных предлагаю именовать лиосферой (от греческого «Хисо» – «освобождаю, развязываю»), а рефлекторный и предсознательный психизм «средних» и «высших» животных – доксосферой (от греческого «5о§а» – «представление, предположение»).

Преобладающе-сознательную и в волевой своей феноменологии рефлексивную духовность человека я, с вашего позволения, буду называть гномосферой, так как «ноосфера» Вернадского представляет собой прежде всего научное знание и его материализованные результаты, а мне нужно еще художественное (пайдос) и религиозное (теос) познание.

II. Ствол и ветви

§ 184

Прежде чем мы перейдем к следующей теме эволюционной антропологии, считаю необходимым напомнить вам о том, что в § 143 я условно назвал триединым порядком организации и становления мира. Он состоит из трех аспектов, оснований, трех, научным языком говоря, законов: проявления, сретения и преображения. Некоторые действия этих законов я сейчас постараюсь рассмотреть применительно к тому движению жизни, которое обычно называют эволюцией. И прежде всего, первое основание, закон или правило проявления. С вашего позволения, я буду иногда именовать его фенологией (от греческого «cpouvco» – «являть, показывать, светить, являться, обнаруживаться»).

В фенологических своих поисках я особо рассчитываю на помощь Аристотеля. О его продуктивной онтологии я уже говорил в § 111. А сейчас хочу подчеркнуть, что «материю» Аристотеля симфонически можно представить как субстанцию, а «форму» – как сущность. Сам Аристотель называет «форму» «сущностью или сутью бытия вещи», а «материю» – «субстратом»66. В другом месте: «…Материя называется естеством потому, что она способна принимать… сущность»67 (курсив мой. – Ю. В.). Напомню, что, по Аристотелю, «материя» и «форма» представляют собой внутренние причины мирового движения.

Не менее, чем на Аристотеля, рассчитываю я на царя Алкиноя, точнее, на ту его феакийскую ипостась, которую в мировой философии обычно именуют Гегелем. В этой грандиозной антропологической партитуре меня сейчас особенно привлекает возможность различить, услышать и, по крайней мере, «идеалистически» исполнить два движения или два проявления Жизни. Первое – это неудержимое развитие, самопроявление, самовозвышение и самопостижение Абсолютного духа. А второе – это Aufierung, объективация в инобытие, выступление вовне, гештальтирование.

В XX веке фенологическое мышление проникло в науку и в какой-то мере составило ее метафизическую основу, пусть далеко не всегда осознанную.