Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Одно только печальное происшествие, случившееся в течение сего лета, нас несколько огорчило. Лишились мы нашего умного и ученого священника Никиты, помогавшего мне так много провождать время свое с приятностию. Вогнала его в гроб злая чахотка, нажитая им от проклятой и пагубной страсти к вину, к чему он сделал еще смолоду и живучи в Коломне привычку, и от которой не мог никак отстать и во время пребывания своего в Киясовке. Я сколько ни старался его от оной отвратить, но все старания мои были безуспешны, и злая чахотка поразила его и столь сильно и скоропостижно, что не помогали ему никакие лекарства, лекарем нашим к тому употребляемые. А что особливого замечания было достойно, то болезнь сия пристала от него и к жене его, женщине молодой и весьма доброй и прекрасной. И оба они вдруг начали как воск таять, и не можно было без жалости смотреть на них. Ибо в один день, и будучи на ногах, кончили свою жизнь, так что мы их в один день и в одной могиле похоронили. Оба они были столь любления достойны, что мы и поныне не можем вспомнить об них без сожаления.

 Впрочем, как ни занимался я в течение сего лета разными до хозяйства относящимися опытами и делами, и сколь ин деятелен был в сем отношении, но не оставлял никак и литературных своих и любопытных упражнений; но, по прежнему своему обыкновению, посвящал им все свободные часы своего времени, и сколько помнится мне, то в самое сие летнее время окончил я перепискою вторую часть своей «Детской философии», и отправил оную в Москву к господину Гиппиусу для отдания в печать. Далее трудился я в описывании с натуры всех врачебных трав, сделавшихся мне до того времени известными. К сим описаниям их примет приобщал я и все то, что находил в книгах упоминаемого о врачебных качествах каждого произрастения, и все то, что самому мне о том из опытности узнать случилось. И племянник тамошнего прикащика, Иван Михайлов, бывший у меня в канцелярии писцом, и писавший довольно хорошо, должен был переписывать все сочиняемое мною набело. И толстая тетрадь, составившаяся из сих описаний, и поныне хранится у меня, как некаким памятником тогдашнего моего упражнения. Кроме сего, как он, так и самой мой канцелярист трудились над переписыванием набело перевода моего «Китайской Истории». А не гуляли у меня и кисти с красками. Сими успел я столь много раскрасить разных эстампов и картин, что в состоянии был убрать ими почти сплошь всю мою гостиную. И как все картины установлены были в узор, то все приезжающие к нам не могли довольно налюбоваться.

 В сих разнообразных и беспрерывных занятиях и не видал я как протекло все лето, и настала осень. Сия повстречала меня удовольствием, произведенном во мне получением опять толстого пакета из Экономического Общества при письме от Нартова. Сей милой и любезной человек, любивший меня так много заочно, и не зная хотя лично, жаловался что он давно не имеет обо мне никакого известия, и уведомляя меня, что посылает ко мне XXVIII–ю часть «Трудов» Общества, в которой и последняя часть сочинения моего о хмелеводстве напечатана, просил меня, чтоб я уведомил его о себе. Сие я тотчас после сего и учинил, и отправляя письмо мое, приобщил к оному сочинение мое о пересадке дерев.

 Вскоре после сего востребовала надобность побывать мне в Москве, как для некоторых собственных своих нужд, так и для переговора с возвратившимся из Богородицка князем, о делах до волости относящихся. Князь приезду моему был очень рад, и не успел меня увидеть, как сказал мне, что я приехал к нему очень кстати, что наутрие отправляется он в ближнюю свою подмосковную деревеньку, и как ему давно хотелось свозить меня туда, и показать мне свои скот, то располагается теперь впять меня туда с собою, а кстати оттуда свозить и в Никольское, к своему князю Сергию Сергеевичу, и показать мне оное и все тамошние заведения. «Очень хорошо! сказал я: ежели вашему сиятельству угодно, то я готов ехать», хотя в самом деле мне и не весьма хотелось в такую даль и по пустякам забиваться. Но как отговориться было нечем, ибо нужд никаких важных не было, то и принужден был, дать на то свое соглашение.

 Итак, недумано–негадано, я наутрие же, по исправлении своих небольших нужд, в путь сей с князем после обеда и отправился. Был я тогда не один с ним, а сотовариществовал нам его внук, г. Калычев, и один их родственник, князь Голицын, человек нестарый и довольно изрядный и веселый! Итак, ехать нам было не скучно. Как при выезде из Москвы надлежало нам ехать чрез самое то поле, где за год до того было славное Ходынское торжество, то не мог я довольно надивиться, не видя на всем оном ни малейших уже знаков и самых следов бывших тут толь многих прекрасных здании, ибо все они были уже сломаны и развезены в места другие, и поле было чистым–чистехонько. «Боже мой! подумал я тогда, вот так–то время погубляет и самые пышные столицы и города многонародные! Сколько их из бывших и славящихся в древности погибло так, что по примеру сему и следов их ныне нет, и признаков, где они были, даже не видно».

 Как подмосковная княжая была менее двадцати верст от Москвы, то мы туда скоро и задолго еще до вечера приехали. Она была самая маленькая, и состояла из одного почти большого и порядочно выстроенного скотского двора с овощным огородом, и маленьким ничего незначущим домиком для приезда. Но князю была она мила и любезна. Он обводил меня по всем местам, и показывал все, а особливо свою прекрасную аглицкую и голанскую рогатую скотину, которою не мог он довольно налюбоваться. Да и было в самом деле на что посмотреть при пригнании их с полевого корма: все мы, сидючи с князем на крыльце, долго ею любовались. Но удовольствие наше вдруг прервано было бедственною и поразительною неожидаемостию. Превеликому голанскому бычищу, бывшему тут же между коровами? вздумалось что–то подурить и понеугомонничать; и как скотнику хотелось его несколько от того поунять, то вдруг рассердившись, он ну сего бедняка страшными своими рожищами брухать, и подхватя его рогами под задницу, так и шваркнул. Мы обмерли, испужались, сие увидя, а особливо услышав страшный вопль и стон, от израненного скотника. Все не знали что тогда делать, и как загнать быка сего в его отдел, ибо все боялись и близко к нему подойтить, и насилу–насилу кое–как загнали его на двор, а потом и в его отдел и заперли. И как оказалось, что бедный скотник был от него смертельно ранен и изуродован, то все сие старика–князя так на быка сего озлобило, что он, несмотря на всю дорогую цену, каковой он ему стоил, решился велеть самого его за сие убить, и неотменно того в тот же час требовал. Но тут сделался вопрос: как сие и кому сделать и пуститься на сию отвагу? ибо никто не имел духу к сему рассвирепевшему величию и приблизиться. Все мы принуждены были составить для сего общий совет, и всякий предлагать о том свои мысли. Наконец услышав, что он в прочее время бывает смирен и очень ручен, а притом любит отменно есть соленой хлеб, определили, чтоб кому–нибудь приманить его с надворья ломтем соленого хлеба к окошечку, находящемуся в его отделе, и тогда как он, разлакомившись хлебом, поднесет опять к окошку свою голову, то выстрелить ему в самой лоб из ружья пулею; которую комиссию ил взял на себя сам княжий внук, и дело сие произвел наиудачнейшим образом.