Андрей Болотов - Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков  Т. 3

 Удовольствие мое от сего было тем для меня чувствительнее и больше, что я всего меньше о том помышлял, и нимало о том князя не просил и того не добивался; а сделал он сие сам собою, и как думать надобно совестясь, что он меня несдержанием своего слова некоторым образом обидел. Но я тысячу раз ему сие прощал, и был сим поступком его чрезвычайно доволен.

 Итак, сей случай сделался новым способом и источником к увеличению маленького моего капитальца, который и без того от благоразумной моей бережливости нарочито уже поувеличился. Ибо привыкнув всегда, по пословице говоря: ножки протягивать по одежке, был я весьма удален от того, чтоб по приумножившимся от жалованья моим доходам умножить и свои расходы по примеру прочих, но за полезнейшее почел остаться при прежних своих умеренных расходах, а все излишки не только сберегать впредь на непредвидимые нужды, но и умножать оные сколько было можно правильными и законными средствами. А последуя сему правилу не только полученную в подарок себе сумму от княгини и Салтыкова отнюдь не истратил на ненужные безделки, но за умеренные и законные проценты роздал всю вместе с избытками, оставшимися от расходов, малинским волостным торгующим всякою всячиною мужикам. Чрез что в протекшие полтора года пребывания моего в Киясовке уже знатно и без мала вдвое и так увеличилась, что я, при обыкновенном моем при начале каждого года счете и, сам тому удивился и благодарил Господа за сие сниспосланное им ко мне благословение.

 Не успело после сего несколько дней пройтить, и я сколько–нибудь духом успокоился, как ни думано, ни гадано получил я из Москвы опять претолстый пакет, произведший во мне новое и такое для меня удовольствие, которое ничем было не меньше первого, хотя дело и не составляло такой важности. Прислан он был ко мне от нового знакомца моего, господина Гиппиуса, немца, и содержал в себе экземпляр вышедшей только из печати первой части моей «Детской Философии». Боже мой! как обрадован был я, увидев в первой раз свое моральное сочинение напечатанное! Не могу и поныне забыть, как прыгал я тогда, как маленькой ребенок от радости, и с каким неописанным удовольствием оное рассматривал. При всех несовершенствах и погрешностях типографических, с какими сочинение сие было тогда напечатано, казалось оно мне и Бог знает каким хорошим, и я не мог довольно на него насмотреться и им налюбоваться. Все домашние мои, которым я также книгу свою спешил показывать, должны были брать в радости этой соучастие, хотя им и не произвела она такого удовольствия как прежний случай.

 Господин Гиппиус уведомлял меня, что и все прочие сто экземпляров, которые я по условию должен был получить из типографии за труд мой, также готовы, и чтоб я приезжал для получения оных сам, или присылал кого с надлежащею доверенностию. А самое сие и побудило меня поспешить в Москву своим отъездом, куда я и без того хотел на короткое время съездить, как для принесения князю моей благодарности, так и для отобрания от него некоторых повелений и разрешений по делам, до волости относящимся.

 Итак, не долго думая, собравшись и полетел я в Москву налегке, и остановившись в доме у приятеля моего, господина Полонского, явился к князю и изъявил ему достодолжную мою благодарность. Князю было сие весьма приятно, но он более еще доволен был тем, что не упоминал я ни одним словом о богородицкой перемене, а показывал вид, будто я совсем о том и не знаю ничего, хотя прошло уже несколько после того месяцев; самому же ему натурально не было резону о том мне сказывать! А все сие и произвело то, что сделался он ко мне еще благоприятнее прежнего, и не мог со мною о наших волостных делах довольно наговориться.

 Что касается до друга моего, господина Полонского, то я нашел его в неожидаемой расстройке и совсем в другом положении. Каким–то образом поссорился он с своею женою, и они разошлись врознь, и я крайне сожалел о сей их размолвке, которая к несчастию продолжалась потом на весь их век, ибо жена его вскоре после того кончила и жизнь свою, и он остался доживать свой век вдовцом, и совсем уже не так хорошо, как живал он прежде.

 С господином Гиппиусом не преминул я натурально видеться, и при посредстве его имел удовольствие получить все свои сто экземпляров моей книги, с которыми тогда не знал, что и делать. Но удовольствие мое увеличилось еще несказанно, когда услышал я, что книга моя имела счастие полюбиться публике, и что многие желают продолжения оной, почему и советовал он мне о приуготовлении и второй части сей книги, к чему я, по возвращении моем из Москвы, тотчас и приступил, и начал ее переписывать.

 Как мне в Москве никаких иных нужд не было, то в сей раз и недолго в ней пробыл, но переговоривши обо всем нужном с князем, и поехал я обратно в свое место. А не успел возвратиться, как обрадованы мы были опять приездом к нам наших кашинских родных, которые прогостили у нас и в сей раз недели две, и доставили нам сообществом своим много минут приятных.

 По отъезде их все тогдашней зимы достальное время провели мы в обыкновенных своих делах и упражнениях довольно весело. Половодь в сей год случилась под день самой Пасхи, и я встревожен был ею в самое то время, когда стояли мы у заутрени. Прибежали ко мне сказать, что прорывается водою мой новозапруженный пруд, которым я так много любовался. Я ахнул ажно сие услышав, и прогнавши от самой заутрени туда народ, поскакал и сам без памяти к нему ж; но скоро успокоился, увидев, что портился водою только конец самого водовода или отвода, и опасности дальней никакой не было.

 Вскоре после того случилась со мною та неприятность, что занемог и сам я лихорадкою, и довольно жестокою; но по счастию продолжалась она недолго. Но при помощи лекаря и окуривания себя моржевым ремнем, и бородавками с ног лошадиных, благополучно я от нее освободился.

 Все наступившее потом вешнее время провели мы довольно весело. Я занимался отчасти делами по должности, отчасти обыкновенными литературными упражнениями, а отчасти садами и цветниками своими. Первых дел было уже несравненно меньше против прежнего, почему и мог я употреблять множайшее время для своих упражнений, что для меня было и приятнее всего. А нельзя сказать, чтоб и сады тамошние меня слишком занимали. Не было как–то к тому никакого дальнего побуждения. План к будущему строению был хотя ко мне и прислан, и матерналов приготовлено довольно много, но охота к строению сему у князя как–то охладела, и он, заезжая ко мне сию весну на самое короткое время и почти мимоездом, говорил со мною о сем строении таким тоном, что я легко мог усмотреть, что откладывалось оно в дальний ящик, чему признаюсь был и рад несколько; ибо бесчисленные, сопряженные с ним хлопоты меня гораздо устрашали, а потому не находил я никакой побудительной причины прилепляться слишком и к тамошним простым и ничего незначащим садам, равно как предчувствуя, что труд мой в рассуждении их будет совсем тщетной.