Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

на 600 %. Более того, и в Севилье, и в Уэльве можно было сравнить имена, указанные в городских реестрах, с именами тех, кто был похоронен на соответствующих кладбищах. Помимо отметок в реестрах, в обоих городах на кладбищах есть записи о безымянных трупах. В Уэльве количество неизвестных погибших было в пять раз больше, чем названных, а в Севилье – почти в шесть раз. Экстраполируя эти данные на Бадахос, где записей о безымянных мертвецах, похороненных на кладбище, нет, Эспиноса Маэстре подсчитал, что общее число убитых в городе могло быть примерно в 5,5 раз больше, чем число названных погибших[1072].

В условиях сильной летней жары груды трупов представляли собой серьезную угрозу для здоровья населения. Их сбрасывали в грузовики, которые ездили туда-сюда на муниципальное кладбище. Поскольку ни местные санитарные службы, ни частные морги не могли справиться с таким количеством трупов, их обливали бензином, поджигали, а затем хоронили в больших общих могилах. Смрад от сожженных тел стоял по ночам в течение всего долгого жаркого лета. Левые женщины, которые не были расстреляны или изнасилованы после взятия города, подвергались систематическим унижениям. Им брили головы, а также заставляли их пить касторовое масло, мотивируя это тем, что «у них были грязные языки»[1073].

Ягуэ не позволил корреспондентам войти в город вместе с войсками. Однако рано утром 15 августа из Элваша прибыли-несколько журналистов, в основном португальцы, но среди них были и двое французов – Марсель Дани из агентства Havas и Жак Берте из парижской газеты Le Temps. Въехав в город, они увидели столб дыма, поднимавшийся с кладбища, и почувствовали тошнотворную сладковатую вонь. Они стали свидетелями того, что Мариу Невш из Diário de Lisboa назвал «сценой отчаяния и ужаса». Невш смог взять интервью у Ягуэ и спросить его, правда ли, что, как он слышал, за ночь уже были расстреляны 2000 человек. Ягуэ ответил: «О, не так много». Священник, выступавший в качестве проводника для Невша, Дани и Берте, повел их на кладбище, чтобы они посмотрели на сожжение гор трупов. Некоторые из них были полностью обуглены, но виднелись руки и ноги, до сих пор не тронутые огнем. Заметив выражение ужаса на лицах журналистов, священник пояснил: «Они заслужили это. Кроме того, это важнейшая мера гигиены». Непонятно, о чем именно он говорил – об убийствах или об утилизации трупов. Другой португальский журналист, Мариу Пирш из Diário de Notícias, был настолько потрясен увиденными казнями, что его пришлось поместить в психиатрическую лечебницу в Лиссабоне. Кастехон сообщил Жоржу Симоэшу из Diário da Manhã, что во время сражения и после него убили 1500 защитников. Симоэш написал, что в первые двадцать четыре часа после победы Легион расстрелял 1300 человек. Два дня спустя Феликс Куррейя из Diário de Lisboa, журналист, наиболее близкий к Кейпо де Льяно, сообщил о казнях 1600 человек. Сам Ягуэ 15 августа прокомментировал: «После завтрашней окончательной зачистки все будет готово к более длительной операции. Теперь, когда московиты ликвидированы, это снова испанский город»[1074].

17 августа в Бадахос приехал кинооператор Рене Брют из Pathé и смог заснять груды тел; за этот мужественный поступок повстанческие власти впоследствии посадили его в тюрьму и угрожали ему смертью[1075]. Через несколько дней Франко отправил Кейпо де Льяно телеграмму с указаниями о строгом контроле за фотографами, «даже из националистических газет», хотя это делалось для того, чтобы скрыть доставку немецкой и итальянской военной помощи, как, впрочем, и зверства, которые совершали его колонны[1076]. Это стало началом масштабной кампании повстанческих властей и их зарубежных сторонников по отрицанию того, что в Бадахосе произошла эта страшная бойня. Им было совсем не на руку то, что Ягуэ весело похвастался журналисту Джону Уитакеру: «Конечно, мы их расстреляли. А чего вы ожидали? Неужели я должен был взять с собой 4000 красных, когда моя колонна продвигалась вперед с такой скоростью? Неужели я должен был оставить их в тылу как есть и позволить им снова сделать Бадахос красным?» В городе с 40 000 человек умерли насильственной смертью, вероятно, около 10 % населения[1077].

По словам биографа Ягуэ, в «пароксизме войны» было невозможно отличить мирных жителей от левых ополченцев, из чего следовало, что расстрелы пленных являлись вполне допустимыми. Другой полуофициальный военный историк, изучавший военные действия мятежников, Луис Мария де Лохендио, позднее настоятель монастыря Валье-де-лос-Каидос (Valle de los Caídos), не только утверждал, что силы защитников превосходили силы мятежников, но и объяснял смерти среди них благочестивой софистикой:

По-настоящему преступная война – это та, в которой химические или технологические механизмы бессмысленно уничтожают человеческие жизни.

Но в Бадахосе дело обстояло иначе. Материальное преимущество, крепость и баррикады имелись у марксистов. Бойцы подполковника Ягуэ одержали победу благодаря тому бесспорному духовному превосходству, которое поддерживает в бою волю к победе, добродетели самопожертвования и дисциплины. Улицы Бадахоса были усеяны трупами. Что ж, война – зрелище тяжелое и жестокое[1078].

Зверства, совершенные в Бадахосе, отражали как традиции испанской марокканской армии, так и возмущение Африканских колонн тем, что они столкнулись с решительным сопротивлением и впервые понесли серьезные потери. Они являлись частью целенаправленной попытки парализовать противника, а также вознаградить членов колонн вакханалией изнасилований, грабежей, убийств и алкоголя. У них было прошлое, колониальная традиция. У них было настоящее, в виде решимости землевладельцев раз и навсегда подавить сельский пролетариат. У них также было будущее. В конце августа, когда баскские города Ирун и Фуэнтеррабия подвергались обстрелам с моря и бомбардировкам с воздуха, мятежники сбросили на них листовки с угрозами расправиться с населением так же, как они расправились с жителями Бадахоса. После этого охваченные паникой беженцы устремились во Францию[1079]. События в Бадахосе служили также посланием жителям столицы о том, чтó произойдет, когда колонны доберутся до Мадрида.

Из-за того что Африканские колонны продвигались очень быстро, многие города и деревни к западу от линии их наступления, а также между Бадахосом и Касересом остались незахваченными. Туда стекались отчаявшиеся беженцы. Повторяя практику, примененную в Севилье и Уэльве, перед тем как пойти на Мадрид, Ягуэ сформировал небольшие колонны из местных правых, землевладельцев, их сыновей и верных слуг, фалангистов, бойцов «Рекете» и какого-то количества гвардейцев под командованием офицера. Из Бадахоса они распространились по окрестным населенным пунктам, где проводили жестокие репрессии. Мужчин и женщин расстреливали без малейшей претензии на судебное разбирательство независимо от того, имели ли место убийства или просто превентивные задержания правых. Среди наиболее жестоких руководителей