Рихард Дюбель - Кодекс Люцифера

22

На обратном пути к Буке мысли Павла беспокойно метались в мозгу, пока его подсознание не взяло на себя командование и не предприняло необходимые шаги, в результате которых он начал искать пятна крови на рясе и руках и оттирать их землей. Не важно, все ли ему удалось таким образом скрыть, ведь на рясу пролилось достаточно много его собственной крови из поврежденной руки, так что и другие пятна можно было выдать за его кровь. Пока он занимался одеждой, мозг услужливо показывал ему картины более молодой и красивой Катьки, несущей ноябрьской ночью ребенка, который давно уже должен был умереть, и перемежал их изо6ражениями окровавленного лица слуги, получившего побои в качестве несколько запоздалого и непредвиденного наказания за предательство и теперь слабо сопротивлявшегося, пытаясь разжать чужие руки, сомкнувшиеся вокруг его горла. Инструкция аббата Мартина была совершенно однозначной: ре6енок представлял собой угрозу тайне, которую все они охраняли в пещерах под монастырем; и люди, знавшие об этой тайне и потому способные разгласить ее, тоже были слишком опасны.

«Но ведь они так долго молчали!» – возразил тогда Павел.

«Ты должен сделать все, чтобы они молчали и дальше», – ответил ему аббат Мартин.

Павел ощутил отчаянное подрагивание мышц шеи своей жертвы, когда он сдавил ее, точно так же как ощущал недавно каждый удар дубового сука по человеческому телу, отдававшийся в нем, будто он бил по нему кулаком. Он плакал и не замечал этого, шептал молитвы и не слышал их.

Неожиданно он оказался прямо перед Букой. Великан окинул его взглядом. Он все еще крепко сжимал в руках юношу.

– Поставь его на землю, пускай сам идет, – приказал Павел.

Бука подчинился. Но колени парня подогнулись, и он так расслабленно опустился на землю, что Павел сразу же понял: юноша мертв. Он перевел взгляд с широко открытых глаз юноши на Буку. Тот задрожал.

– М-м-м… – произнес великан, и руки его произвели такое движение, будто ломали палку. – М-м-м… я… я… н-н-н… н-н-н… не могу… м-м-м…

«Разумеется, не можешь», – подумал Павел. Юноша сопротивлялся, и Павел приказал Буке зажать ему рот. Парень рвался из рук великана и брыкался. Бука надавил посильнее, чтобы не дать ему вырваться. Сила Буки была огромна; для него паренек оказался не более чем истощенным воробушком.

– Нет, – мягко согласился Павел. – Ты ничего не можешь сделать.

Что-то глубоко внутри него кричало, и бушевало, и проклинало его. Он постарался не слышать этих воплей. Бука дрожал все сильнее. Ведь все это время_ он нес труп, чтобы Катька не сомневалась: у них есть средство давления на нее ради спасения которого она была готова раскрыть тайну хранимую целых двадцать лет.

Бука рухнул на землю рядом с убитым им парнем. Его тело сотрясли рыдания. Павел стоял возле него и ничего не мог поделать. Если бы в этот момент пришли крестьяне из деревни и захотели убить его, он бы не стал защищаться. Он подумал об аббате Мартине и о сундуке и неожиданно услышал какой-то звук, идущий из глубин его тела, – песню чистой злой энергии, которую до этого момента слышал только аббат. Она была рядом. Ее действительно было слышно. Она открывалась тем, кто становился ее слугой – ее, лежащей во вложенных друг в друга сундуках, ожидающей своего часа. Этот зов слышали только те, чьи души были прокляты навечно.

23

Разумеется, для торговцев Праги, главного города Священной Римской империи – Священной католической Римской империи, – и речи быть не могло о том, чтобы каким-либо образом вести торговлю с подданными ее величества, английской королевы-девственницы, протестантки Елизаветы, в том числе и поддерживать далеко идущие контакты с островным королевством Альбиона. Все это и так было известно Агнесс, для этого ей не было нужды углубляться в данную тему. Несмотря на все благоразумные или безумные маневрирования кайзера и политику сдерживания его испанского дядюшки и его невесты – все-таки он рос и воспитывался в Испании, – его нрав не мог не оставить след при дворе, и вода скорее соединится с огнем, чем это сделает испанский и английский дух. Помимо этого, все англичане считались протестантскими еретиками, их капитаны – пиратами, их торговцы – обманщиками, их королева – шлюхой, их кухарки – отравительницами, а весь чертов остров – позорным пятном на глади Северного моря.

Так говорил Боавентура Фернандес и улыбался.

Агнесс пока так до конца и не поняла, каким образом этому португальцу удавалось зарабатывать деньги. Она была ошеломлена, когда выяснила, как быстро можно натолкнуться на сомнительных личностей, если исследовать деловые связи торгового дома «Вигант amp; Вилфинг» до третьего или четвертого уровня. Ее не утешал даже тот факт, что у других торговых домов дело обстояло ничуть не лучше. Ей казалось, что она вывалялась в грязи.

В один из последних дней Агнесс посвятила в свои планы няню. Она считала, что все в доме постоянно украдкой наблюдают за ней и взвешивают на аптекарских весах каждое ее слово, поэтому почувствовала облегчение, доверив определенную часть наблюдений своей горничной. Та же поставила одно условие: что бы Агнесс ни решила предпринять, она непременно позовет ее с собой. И вот теперь на сундуке в комнате Агнесс, под пристальным вниманием горничной, сидел Боавентура Фернандес, от него сильно пахло розами, как если бы он был маленьким двуногим любовным посланием, и улыбался. У него было гортанное произношение, но говорил он без единой ошибки, а его уверения в том, что он так же свободно владеет еще четырьмя языками, вполне походило на правду. Он не был похож на торговца; вообще-то он выглядел именно так, как люди обычно представляют себе пиратов, которых он элегантно проклинал, и у Агнесс закралось подозрение, что он был знаком с некоторыми из них на таком уровне, который совершенно не исключал обоюдное похлопывание по плечу, совместные попойки и заключение деловых соглашений во мраке очередного притона.

– Вирргиния, – задумчиво повторил Фернандес. – Вирргиния…

– Нужно ли непременно быть англичанином, чтобы тебя приняли в этой колонии?

– Нет, – ответил ей Фернандес. – Но нужно быть идиотом.

– Что вы хотите этим сказать?

Фернандес потянулся за кубком с вином, который поставил прямо рядом с собой, на сундук. Агнесс совершенно не могла отличить хорошее вино от плохого, но полагалась на то, в чем оно хранилось: в глиняных кувшинах или в дорогих стеклянных бутылках, а также на то, насколько трудно до него добраться в подвале дома и какой сосуд самый запыленный. Очевидно, это и было самое лучшее. Уже в конце предварительных переговоров у Фернандеса горели щеки и блестели глаза. Агнесс забеспокоилась бы, если бы знала, что способность заключать выгодные сделки даже в состоянии полного опьянения – одно из главных требований к любому купцу, желающему обогатиться на морской торговле.