Боги, гробницы, ученые - Курт Церам

Стефенс не кривил душой. Он честно признавал, что чем глубже внедрялся в зеленое царство, тем сильнее им завладевало неверие: «Должен сознаться, мы оба – и Кезервуд, и я – несколько сомневались в успехе и, продвигаясь к Копану, скорее надеялись, нежели ожидали обнаружить там чудеса».

Но наступил момент, когда чудеса стали явью.

Разыскать в незнакомом лесу остатки древнего сооружения, немого свидетеля давно прошедших времен, конечно, интересно. Такая находка дает пищу уму. Тем не менее никому не придет в голову называть это чудом.

Однако Стефенсу, который объездил чуть ли не половину Востока и посетил почти все места, где были найдены остатки древних цивилизаций, довелось, когда надежда уже покинула его, найти нечто особенное, увидеть нечто такое, что в первый момент буквально лишило его дара речи. Когда же он пришел в себя и осознал, какое значение для науки имеет его открытие, то усмотрел в этом чудо.

Добравшись до реки Копан, путешественники заглянули в расположенную неподалеку деревушку, чтобы познакомиться с местными жителями – обращенными в христианство метисами и индейцами. Затем они продолжали свой путь в джунглях, пока внезапно не наткнулись на сложенную из четырехугольных каменных плит крепкую и хорошо сохранившуюся стену. Рядом с ней они увидели множество ступеней, которые вели к террасе, настолько заросшей, что определить ее размеры не удавалось.

Взволнованные этим зрелищем, но еще опасаясь дать волю чувствам (кто мог поручиться, что перед ними не руины старинной испанской крепости?), они свернули с тропинки и заметили, что их проводник, яростно работая мачете, прокладывает себе дорогу среди сплетения лиан. Еще несколько взмахов ножа – и он раздвинул гибкие стебли, словно занавес перед началом спектакля, и, будто представляя на суд критики свое произведение, указал на высокий темный предмет – deus ex machina[59] в истории этого открытия.

Когда Стефенс и Кезервуд при помощи мачете пробились поближе, они узрели стелу – высокий обелиск, какого им еще никогда не встречалось. Выполнен он был в художественной манере, с которой им не доводилось сталкиваться ни в Европе, ни на Востоке, о существовании которой в Америке они даже не подозревали.

Перед ними был каменный монумент с совершенно поразительной орнаментикой. Великолепие орнамента заставило их в первый момент даже усомниться в том, сумеют ли они этот памятник описать.

Четырехугольный обелиск (мы приводим данные последующих измерений) имел высоту 3,9 метра, ширину 1,2 метра и толщину 0,9 метра. Его сплошь покрывали скульптурные изображения. Эти крупные массивные скульптуры резко выделялись на фоне сочной зелени, окружавшей обелиск. В их выщербинах еще сохранились следы краски, некогда, вероятно, покрывавшей изваяния снизу доверху.

На фасаде выделялось рельефное изображение какого-то мужчины. Торжественно-серьезное выражение его лица внушало страх. С боков обелиск был весь испещрен загадочными иероглифами, сзади украшен скульптурами. «Ничего похожего нам видеть еще не приходилось».

Стефенс был очарован и околдован, но, как истинный ученый, не спешил с выводами. Он позволил себе высказать только предварительное заключение, справедливость которого подтвердилась впоследствии.

Этот неожиданно найденный монумент… убедил нас в том, что предметы, которые мы разыскиваем, представляли бы существенный интерес не только как остатки цивилизации неизвестного нам народа, но и как памятники искусства. Наряду с вновь открытыми историческими документами все это явилось бы свидетельством того, что народ, некогда населявший континент Америки, вовсе не был «диким».

Но когда Стефенс, расчищая себе дорогу мачете, проник в сопровождении Кезервуда в гущу джунглей и обнаружил второй, третий, четвертый… в общей сложности 14 диковинных, украшенных скульптурами обелисков, один удивительнее другого, то пошел в своих выводах значительно дальше. Тогда он (напомним, что ему были хорошо известны египетские древности, он видел их собственными глазами и знал, какой высокой цивилизации они обязаны своим существованием) заявил, что многие из тех монументов, которые он нашел здесь, в джунглях Копана, «выполнены с гораздо большим вкусом, чем самые красивые монументы египтян, другие же по своим художественным достоинствам по меньшей мере равны им».

Для того времени это утверждение было чудовищно дерзким. Когда в одном из писем Стефенс поделился новостью о находках, его сообщения вызвали не только недоверие, но и смех. Был ли он в состоянии доказать то, что утверждал?

«С чего начать?» – спрашивал он себя, смущенный размерами монументов и непроницаемостью зеленых стен, которые их окружали.

Предприятие почти совершенно безнадежное. Руины разбросаны по всему лесу. Здесь, правда, есть река. Она впадает в тот же океан, на берегу которого лежит Нью-Йорк, но на реке – стремнины и пороги. Остается одно: распилить ту или иную статую и таким образом перевезти ее в качестве образца, а с остальных снять слепки… Ведь слепки из Парфенона, хранящиеся в Британском музее, считают ценными памятниками.

Однако впоследствии он отказался от этой мысли. Ведь с ним был Кезервуд, и он предложил рисовальщику приступить к делу. Кезервуд, автор великолепных зарисовок египетских памятников, пришел в замешательство. Хмурясь, он щупал каменные лица изваяний, таинственные иероглифы, причудливый орнамент, проверял вновь и вновь освещение, смотрел, как ложатся тени на великолепно изваянные рельефы, и качал головой…

А в это время Стефенс, не успокаиваясь, посылает проводника назад, в деревню, расспросить, не может ли кто-нибудь сообщить что-либо о таинственных статуях. Таковых не находится. Кто мог создать эти высокохудожественные произведения?

«Quien sabe?» («Кто знает?») – таков был стереотипный ответ. Вместе с метисом Бруно, деревенским портным, он забирается все дальше и дальше в джунгли и находит всё новые и новые статуи, стены, ступени и террасы.

Огромные корни низвергли с пьедестала один из монументов, вокруг другого обвились ветви, и он висел в воздухе, третий был опрокинут на землю и весь опутан вьющимися растениями. Еще один, наконец, стоял вместе с алтарем посреди целой рощицы деревьев, словно охранявших его покой и защищавших его, как святыню, от солнца. В торжественной тишине леса он казался божеством, погруженным в глубокий траур по исчезнувшему народу.

К тому времени, когда Стефенс вновь встретился с Кезервудом, он насчитал по меньшей мере полсотни стел, статуй и других древностей, которые требовалось зарисовать. Но Кезервуд, опытнейший рисовальщик Кезервуд вновь качает головой. Здесь рисовать нельзя: слишком мало света. Надо сначала наладить освещение. В этом сумраке из-за теней нечетко видны контуры.

Они решают отложить работу до следующего дня. Необходима помощь, и за ней придется сходить в деревню. Но вот идет какой-то метис, он одет лучше и ярче, чем их носильщики, да и другие местные жители, с которыми им доводилось встречаться.