РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

В Киевской пехотной школе (с 16 марта 1937 г. – училище) – как установил в июле 1937 г. старший инструктор ПУ РККА батальонный комиссар А.Г. Котиков – в декабре 36-го – июне 37-го многие проступки оставляли без взысканий. Следовательно, свои июльские наблюдения («требовательность н[ач] с[остава] крайне низкая», «мл[адший] командир не только не заметен в школе, но нередко сам распускает курсантов, пьянствует вместе с курсантами»179) Котиков мог бы сделать еще и в первой, «дорепрессионной» половине 37-го.

Вплоть до начала чистки РККА сохранялось и пренебрежение комсостава военных школ одиночной строевой подготовкой курсантов – фактически также являвшееся проявлением «дисциплинарного либерализма». Ведь именно на этапе одиночного обучения – когда команды начальника адресуются только и непосредственно конкретному военнослужащему – полнее всего проявляется дисциплинирующая функция строевой подготовки.

Однако дисциплинированием курсанта в школах пренебрегали – и, не добившись должной одиночной строевой выучки, спешили перейти к отработке шеренг и к сколачиванию в строевом отношении подразделений. Так, в 1931/32 учебном году внимание к одиночной строевой подготовке, по признанию Б.М. Фельдмана, было слабым в большинстве школ; так же, по всей видимости, дело обстояло и позже. В апреле 1936 г. инспектор артиллерии корпуса ВУЗ МВО полковник В.Д. Внуковский обнаружил, что в 1-й Ленинградской артиллерийской школе (где «твердую ногу» в общем строю отрабатывали даже в здании так, что разбили паркетные полы и повредили их основание) одиночное строевое обучение… отсутствует вовсе. А в Казанском пехотном училище подмену одиночной подготовки шереножным обучением проверяющие застали еще и в июне 37-го…

Естественным следствием «дисциплинарного либерализма» комначсостава военных школ стал крайне низкий уровень дисциплины советских курсантов начала и середины 30-х гг.

По данным Б.М. Фельдмана, в 1931 г. на каждых 100 будущих командиров РККА пришлось 67 дисциплинарных взысканий, в 1932-м (тут явно сказалась кампания по борьбе за «часть без дисциплинарных проступков») – 36, в 1933-м – 72,8, а в 1934-м – 74. С учетом того, что многие проступки в школах «не замечались» не только в 32-м, реальное их количество все эти годы могло переваливать и за 100 на 100 человек. Для сравнения: на юнкеров Дрезденской пехотной школы рейхсвера в 1930–1932 гг. за два с половиной года – при том, что немецких офицеров в либерализме заподозрить уж никак нельзя – было наложено 6 (шесть) дисциплинарных взысканий180…

В 1933 г. дисциплинарные проступки, по официальным данным, совершили 38,4 % курсантов сухопутных военных школ РККА, в 1934-м – 74,7 %, а в 1935-м и 1936-м – соответственно 49,7 % и 41,4 % курсантов сухопутных и авиационных школ (по аналогии с 34 годом – когда этот процент составил 67,6 – можно предположить, что в сухопутных доля нарушителей дисциплины доходила соответственно до 57 % и 49 %) 181. И это только те проступки, которые либеральничающий комначсостав был вынужден все-таки заметить! При этом треть проступков курсантов сухопутных школ (в 1933 г. – 36,1 %, а в 1934 г. – 34,1 %182) относились к таким, которые непосредственно влияют на боеспособность войск (неисполнение и неточное исполнение приказаний, самовольные отлучки, пререкания и грубость по отношению к начальникам, сон на посту, самовольный уход с поста и прочие нарушения караульной службы, небрежное хранение и содержание оружия и техники) …

Мы располагаем и прямыми оценками уровня дисциплинированности курсантов тех лет. Так, по итогам 1931/32 учебного года дисциплину в школах Московского корпуса ВУЗ признали находящейся «не на высоте» (а в Татаро-Башкирской объединенной военной и Ульяновской бронетанковой – недостаточной; данных по другим корпусам ВУЗ составленная в УВУЗ ГУ РККА справка не содержит). 13 июня 1932 г. РВС СССР охарактеризовал как недостаточную и дисциплину в Орловской бронетанковой, а в конце 32-го начальник сектора УВУЗ Пучков констатировал, что «с состоянием дисциплины» «неблагополучно» во всех четырех бронетанковых школах183. Постановление РВС СССР от 21 апреля 1931 г. о Ленинградской военно-инженерной школе содержало еще более резкую формулировку: внешняя дисциплина неудовлетворительная (а значит, такой же была и внутренняя. – А.С.). В подготовленном в апреле 1932-го проекте приказа РВС СССР по Бакинской пехотной дисциплина в этой школе оценивалась как «низкая». То, что в Ленинградской пехотной она тоже находится не на должной высоте, признал тогда и сам начальник школы, а командование Ульяновской бронетанковой в своем отчете об итогах боевой подготовки и о состоянии школы за летний период 1931/32 учебного года (от 25 сентября 1932 г.) охарактеризовало своих курсантов даже строже, чем работник УВУЗ ГУ РККА Пучков: их дисциплина не может быть признана удовлетворительной184.

Комиссия, изучавшая летом 1932 г. состояние дисциплины в Школе червонных старшин, выразилась еще резче («настоящей воинской дисциплины нет»), а начальник боевой подготовки сухопутных сил РККА А.И. Седякин, ознакомившись в августе 1932-го с Белорусской объединенной военной школой, заключил, что «внутренний порядок свидетельствует о разложении воинской дисциплины»185…

В принципе эту последнюю формулировку можно было бы отнести почти ко всем военным школам 1931–1932 гг., ибо почти все их отличало такое несовместимое с дисциплиной явление как несоблюдение субординации. (В подготовленном в сентябре 1932 г. проекте приказа по военно-учебным заведениям значилось, что «недостаточность элементарной воинской вежливости» «имеет место» «во многих» школах, но, согласно докладу Б.М. Фельдмана об итогах 1931/32 учебного года, она наблюдалась «почти во всех»186).

В Среднеазиатской объединенной весной 1932 г. курсанты позволяли себе на занятиях держать руки в карманах; в Ленинградской пехотной в декабре 1931 г. они (как мы видели выше) отвечали сидя; в четырех столичных случаи, когда курсанты «продолжали отвечать командиру сидя» (а также «не приветствовали» ни своих, ни инспектирующих командиров), были «часты» и в июле 32-го… (В этой связи вывод Е.С. Казанского о том, что дисциплину в них «можно признать» – пусть даже «только «в общем и целом» – удовлетворительной, представляется чрезмерно мягким. Впрочем, Казанский был в этом не одинок: комиссия РВС СССР, констатировав в мае 1932 г. факты неисполнения курсантами Ленинградской пехотной школы приказаний, тоже употребила осторожное: «дисциплина не на должной высоте». Ниже мы покажем и сомнительность докладов об удовлетворительной или вполне удовлетворительной дисциплине в других проверенных в феврале 1932 г. военных школах Ленинграда и Детского Села) 187. «Курсанты дневальные, – описывал свой визит в августе 1932-го в Белорусскую объединенную военную школу А.И. Седякин, – увидев меня […] мялись, один почесывал щеку и вертел головой, не зная, что делать: встать или сидеть»188…

После этого не приходится удивляться отмечаемым документами 1931–1932 гг. случаям пререканий с начальниками (в Саратовской бронетанковой школе в конце 31-го пререкались с командирами не только отделений, но и взводов, а командир Украинского корпуса ВУЗ И.Д. Капуловский, докладывая в октябре того же года о чинимых