РККА: роковые ошибки в строительстве армии. 1917-1937 - Андрей Анатольевич Смирнов

от 1935 г., прямых оценок уровня дисциплины не содержат (налицо лишь одна, согласно которой, в Севастопольской школе зенитной артиллерии к весне 1935 г. дисциплина была «понижена»201). Однако все они не оставляют сомнения в том, что дисциплинированность советских курсантов и в этом году была лишь немногим лучше, чем в 1931—1932-м. Значительное повышение дисциплины было отмечено лишь в Татаро-Башкирской объединенной военной школе – при очередном инспектировании ее начальником 1-го отдела теперь уже УВУЗ РККА С.А. Смирновым 31 июля – 7 августа 1935 г. Но повышение по сравнению с чем? При предыдущем обследовании «Татбашшколы» (7—14 января) Смирнов констатировал, что воинская вежливость у курсантов отсутствует (приезжим начальникам чести не отдают) и вообще «внешняя дисциплина невысока». Да и в целом даже «на глазах у своих командиров» они дисциплинированны только «удовлетворительно»…

То же, видимо, было тогда и в 1-й Ленинградской артиллерийской (в феврале 35-го подчиненные С.А. Смирнова обнаружили, что «воинская вежливость» там тоже «соблюдается только в отношении своих школьных командиров и, главным образом, [только. – А.С.] на территории школы») и в Белорусской объединенной военной (инспектировавший ее 15–17 марта Е.С. Казанский отметил, что «вежливость по отношению к старшему начальнику все еще слаба; не всегда [как и в августе 32-го! – А.С.] курсант считает себя обязанным при проходе начальника встать по всем правилам устава»)202. В обследованной Казанским в конце марта Школе червонных старшин курсанты были «вежливы», но внутренний порядок «отличной воинской дисциплиной» «не отличался». Начальник УВУЗ РККА вновь смягчил формулировку; судя по другим сделанным им и его спутниками замечаниям («дисциплина в классе нехорошая: курсанты разговаривают, принимают небрежные, располагающие ко сну позы», отвечают сидя и наперебой)203, дисциплина едва ли была даже удовлетворительной – упав, таким образом, по сравнению с 1934 годом…

Явно слабо дисциплинированными были в 1935 г. и курсанты Объединенной военной школы имени ВЦИК (где в начале сентября разговаривали в строю и шевелились после команды «смирно), и в Одесской пехотной (где весной бывали случаи неисполнения приказаний), и в Томской артиллерийской (где в июле были «недостаточно примерны» даже младшие командиры204). И нет никаких иллюзий в отношении:

– Саратовской бронетанковой (где к июлю 1935 г. «среди проступков» отмечалось «большое количество пререканий и грубости с начсоставом»),

– Ульяновской бронетанковой (где в том же месяце «значительное количество взысканий» тоже «падало на грубость» по отношению к комсоставу и младшему комсоставу и где «процент нарушителей дисциплины» даже при пониженной требовательности доходил в том году до 83 против примерно 50 в среднем по военным школам РККА) и

– Омской пехотной (где к концу марта 1935 г. такие тяжкие проступки как пререкания, оскорбления и грубость по отношению к начальникам составляли не 12–13 – как в среднем по сухопутным военным школам в 1934 г., – а 50 % всех проступков)205.

Характерно и то, что даже в Орджоникидзевской пехотной школе с ее «хорошим и крепким внутренним порядком» и «большой требовательностью» комсостава к дисциплине дисциплину среди курсантов предстояло еще насаждать и насаждать. Обследовавший школу в начале апреля 1935 г. Е.С. Казанский стал свидетелем, как курсант-часовой вместе с винтовкой держит в руках… тетрадь – прямо на посту готовясь к занятиям!

От 1936-го сохранились лишь упоминания:

– о случаях разговоров в строю и неисполнения приказаний в проверявшейся в марте и июне Горьковской бронетанковой школе,

– о том, что в Омской пехотной в июле – сентябре на 155 человек было совершено 233 (!) проступка, и

– о том, что в Объединенной военной школе имени ВЦИК в октябре – декабре ежемесячно фиксировали в среднем по 10 случаев пререкания и грубости по отношению к начальникам и по 1 случаю неисполнения приказаний206 (это подтверждает наше предположение о слабой дисциплинированности «кремлевских курсантов» и в 1935 г.).

Зато за первую половину 1937 г. нужных нам материалов имеется немало – и свидетельствуют они фактически об откате на уровень 1931–1932 гг.!

Так, командир Московского корпуса ВУЗ комдив С.О. Белый, проверив 20 января – 10 февраля 1937 г. Объединенную военную школу имени ВЦИК и Московскую и Рязанскую пехотные, установил, что во второй из них курсанты «не являются образцом дисциплины» (грубя командирам и не исполняя приказания), а в первой и третьей (где тоже грубили и пререкались) дисциплина по сравнению с четвертым кварталом 1936-го резко ухудшилась. Если за три последних месяца 1936 г. в Рязанской было зафиксировано 74 дисциплинарных проступка, то за один январь 1937-го – 59; в школе имени ВЦИК резко увеличилось число таких тяжких проступков, как самовольный уход с поста, сон на посту и халатное отношение к сбережению оружия и техники (о разговорах в строю и говорить не приходится)207. Много случаев пререкания с младшими и средними командирами и оскорбления их (вплоть до избиения дежурного по роте!) набралось к марту 1937 г. и в ставшей тогда уже пехотной «Татбашшколе» (таким образом, «значительное» повышение уровня дисциплины, имевшее там место на рубеже 1934 и 1935 гг., пошло прахом…).

Ну а проверенные перед самым началом массовых репрессий, 27 мая – 14 июня 1937 г., помощником начальника 1-го отдела УВУЗ РККА майором А.Г. Самохиным Минское военное и Одесское пехотное училища являли ту же картину «разложения воинской дисциплины», которая в Минском (бывшая Белорусская объединенная школа) наблюдалась в августе 1932-го! «Большинство курсантов, – докладывал Самохин, – при встрече с командирами не приветствуют их и идут вразвальню [так в документе. – А.С.] или стараются свернуть. Дневальные на линейках при прохождении [мимо них командира не только. – А.С.] не докладывают, но даже и не встают для приветствия», дневальные в бараках пропускают туда всех без разбору; «дисциплина строя исключительно низкая. В строю разговаривают, толкаются, из строя без разрешения командира выходят. Шестое классное отделение по команде старшего «равняйсь!» разговаривало и толкалось, а по команде «смирно!» все громко засмеялись»208.

Это уже мало чем отличается от картины, типичной для периода разложения русской армии в 1917 г.: «Парад принимал начальник дивизии. Поданные, при его приближении, команды, были восприняты полком неохотно, лениво. Многие продолжали курить, в рядах слышались разговоры. Один из унтер-офицеров, которому надоело держать «на краул», опустил самовольно винтовку и, зевая, почесывал грудь. Какая-то рота или команда не пожелала проходить церемониальным маршем и, волоча винтовки по земле, пошла гурьбой на грязный, безалаберный бивак»209… О невыполнении многими минскими курсантами приказа начальника школы о хождении на самоподготовку строем можно даже не упоминать.

В Одесском училище в начале июня 1937-го А.Г. Самохин зафиксировал «много случаев оговаривания распоряжений и даже неточные исполнения этих распоряжений, расхлябанность в строю»; «слабой дисциплиной» там отличались даже младшие командиры из курсантов210.

Еще хуже было и в Училище червонных старшин: