Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Как ни тактичны и сдержанны голландские власти в обращении с нами, – мы все-таки чувствуем себя пленниками. Мы уже не располагаем свободно нашей судьбой, а должны, по требованию других, либо уходить, либо оставаться.
Ко всем остальным мучениям присоединяется еще тягостное чувство, будто мы скованы какими-то невидимыми оковами.
На причудливо торжественных стульях сидим мы вокруг длинного стола, ходим взад и вперед, смотрим в высокие окна.
Что будет дальше?
Стрелки комнатных часов как будто замедлили свой ход; порой кажется, что они неподвижны.
У доброго Цобельтица к тому же приступ судорог в желудке. Скорчившись, лежит он на скамейке, обтянутой красным плюшем, и стонет. Бедняга!
Иногда что-нибудь заговорит, больше обращаясь к самому себе, чем к другим, и выскажет одну из тех мыслей, которые засели в голове и все-таки непостижимы. Но ответа никто не дает.
Изредка стучатся, и дверь отворяется. Все в напряжении – но напрасно. Это губернатор справляется, не желаем ли мы чего, или же жандармский комендант сообщает, что он все еще ждет решения.
И мы опять одни, внутренне еще связанные с прошлым, от которого пространственно отделились, без всяких перспектив на будущее. И все снова спрашиваем себя; что происходит там позади нас, между тем как мы здесь заперты как звери в клетке? Что делается на фронте, у тех людей, которые были нашими товарищами в течение четырех лет? Что дома? в моей семье?
«Соболь» (как мы зовем Цобельтица) с трудом поднимается со скамейки и, сгорбившись, бродит по залу. Иногда взглядывает на меня своими темными добрыми глазами; ему хочется сделать мне что-нибудь приятное, несмотря на мучения, которые ему причиняет желудок, уже давно нуждающийся в операции. Некоторое время он стоит молча перед белым бюстом Вильгельма III Оранского, с самодовольным достоинством глядящего со своего колонообразного цоколя, и, кивая головой, замечает с философским спокойствием: «Да, да, мой милый ван Гутен, этого тебе и во сне не снилось».
Как веселая шутка, сказанная в момент глубочайшего отчаяния, смягчает горечь самых тягостных минут!
И нам мука ожидания стала как будто легче.
По распоряжению барона нам сервируют даже обед. Настоящий обед, несмотря на наш решительный отказ. И все это делается от доброго сердца. Но мы слишком подавлены. С трудом проглатываем мы несколько кусков.
Наконец, около полуночи наша судьба выясняется: впредь до дальнейших распоряжений мы получаем приют в замке Гилленрадт графа Меттерниха.
Снова мы сидим в открытых автомобилях. Рядом с нами жандармский офицер. Улицы, по которым мы проезжаем, оцеплены патрулями, все мероприятия полковника Шредера целесообразны и разумны.
Холодный туман окутывает всю местность и делает глубокую ночь еще более непроницаемой. Только прожектора вонзают белые воронки лучей в окружающий нас мрак. И кажется, что эти воронки каждый раз готовы нас поглотить, и потом снова отступают перед нами назад. Так продолжается два часа.
Наконец мы останавливаемся у графского замка, который находится около Рурмонда.
Мы раздеваемся в большой приемной, слабо освещенной свечами. Озябшие от холода, с удрученной душой, без корней на чужбине.
Но вот появляется, спускаясь с лестницы, хозяйка дома. Молодая, белокурая, вся в черном, с жемчужным ожерельем на шее. Сердечное, полное сочувствия выражение ее глаз сразу заставляет нас забыть, что мы здесь чужие.
В течение десяти несказанно тяжелых дней, проведенных нами в замке Гилленрадт, эта добрая женщина заботится о нас с исключительной чуткостью и вниманием. Она делается моим другом, с которым я делюсь многими своими горестями и заботами. Графиня – верующая католичка и глубоко удручена бедствием, постигшим наше отечество; кроме того, она беспокоится о муже, который находится как раз во время революции в Берлине.
Десять дней тянутся переговоры с голландским правительством о нашей дальнейшей судьбе – десять дней, в течение которых с фронта и с родины приходят одна несчастная весть за другой. Во время этих переговоров выясняется, что Голландия, вынужденная к тому политическим давлением Антанты, должна поставить условием моего пребывания на своей территории мое интернирование. Только гарантируя другим странам выполнение этого условия, Голландия может мне оказать гостеприимство, как нейтральное государство, и устоять против требования моей «выдачи», о которой уже заговорили. Такой оборот дела явился для меня полной неожиданностью. Ввиду того, что перемирие вступало в силу уже 11 ноября в 12 часов дня, никто из участвовавших в обсуждении вопроса о моем отъезде в Голландию не допускал и мысли об этой возможности: ни я, ни мой начальник штаба, ни лица моей свиты, ни статс-секретарь по иностранным делам фон Гинце, ни, наконец, Верховное командование. Все были твердо уверены, что я буду пользоваться в Голландии теми же правами, какие были предоставлены всем без исключения лицам свиты его величества; то есть буду иметь возможность свободного передвижения по стране. Как ни тяжелы и мучительны были эти переговоры, представители голландского правительства ведут их в духе подлинной гуманности. Все те лица, с которыми нам приходится иметь дело, оказываются, в полном соответствии с характером голландского народа, людьми справедливыми, нелицеприятными, готовыми постоять за свои убеждения и независимость.
Наконец мы получаем некоторую точку опоры для нашего будущего. Полковник Шредер сообщает нам, что голландское правительство назначило мне как место моего пребывания остров Виринген.
Виринген? Остров Виринген?
Никто в доме не знает, где этот остров находится.
Виринген?
В первый раз в жизни я слышу это название и, слыша его, ничего не могу себе представить.
А теперь, когда я пишу эти строки моих воспоминаний, я живу уже почти три года на этом кусочке земли, затерянном среди моря.
Эта последняя часть моего путешествия в изгнание также полна мелких затруднений, неприятностей, козней.
Рано утром мы прощаемся с нашей доброй графиней, в семь часов поезд отходит от маленького вокзала в Рурмонде, сопровождать нас назначен голландский капитан.
Около часа пополудни мы в Амстердаме, – на вокзале масса любопытных, войска, оцепляющие поезд, – а в три – мы прибываем в Энкхуйзен, небольшое местечко на берегу Зюдерзэ. Здесь, как мы узнаем еще в пути, нас будет ждать паровая яхта управления морских сооружений, которая и перевезет на остров Виринген.
Однако, яхта села в тумане на мель, – и не появляется. Во время этой вынужденной остановки население Энкхуйзена изощряется в криках, свистках и ругани по моему адресу. Весьма убедительный жест по направлению к шее и выше, который с соответствующей мимикой мне все снова и снова показывают из толпы, убеждает меня лишний раз, как глубоко пустил корни, даже в нейтральных странах, карикатурный образ кронпринца, созданный и распространенный военной пропагандой Антанты. Все это,
