Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Я не в силах говорить, отвечать. Жму старым, испытанным в боях воинам руку и вижу слезы на щеках у солдат.
Мимо – мимо.
Еще одна остановка в штабе 1-й армии, расположившемся в живописном замке в Арденнах недалеко от Намюра. Там у генерала Эбергардта, бывшего долгое время одним из лучших начальников на моем участке фронта, я должен встретиться со своим начальником штаба. Итак, мне предстоит еще тяжелое прощание с тем человеком, который в самые трудные времена войны был моим ближайшим военным помощником и советчиком и которому я за все, что он мне давал как солдат и человек, обязан глубокой благодарностью. Мы все глубоко тронуты, когда я подписываю свой последний приказ по фронту:
«Моим армиям!
После того, как его императорское величество сложил с себя звание верховного вождя, обстоятельства вынудили и меня после заключения перемирия отстраниться от командования вверенным мне участком фронта. Как и раньше всегда, так и теперь, я приношу моим храбрым армиям и каждому бойцу в отдельности глубокую благодарность за ту геройскую самоотверженность, с которой они встречали все опасности, терпя ради отечества всяческие лишения в хорошие и дурные дни.
Силой оружия наши армии не побеждены! Нас взяли измором и голодом. Гордо, с приподнятою головой могут мои армии покинуть французскую территорию, завоеванную лучшей немецкой кровью. Их щит, их воинская честь не запятнана и чиста. Пусть каждый позаботится, чтобы она такой осталась, здесь на чужбине и потом на родине.
Четыре долгих, тяжких года я делил со своими армиями победы и неудачи, четыре года я всей душой своей принадлежал моим верным войскам. Глубоко потрясенный, я расстаюсь сегодня с ними, преклоняясь перед величием их подвигов, о которых когда-нибудь огненными словами история будет вещать грядущим поколениям.
Будьте верны вашим начальникам, как были верны до сей поры, пока они возвратят вас родине и домашнему очагу. Бог с вами и с нашим отечеством!
Главнокомандующий Вильгельм
Кронпринц Германской империи и Пруссии».
Затем снова наступает момент разлуки.
Как трудно было прервать прощание!
Но что же делать – меня торопят. И Мюльднер уже стоит с приготовленной для меня шапкой: с серой походной фуражкой; он надеется, по-видимому, что, поглощенный мукой прощания, я ничего не замечу, и думает меня запрятать в нее для большей безопасности, считая, что в этом необычном наряде меня не так легко будет узнать.
«Нет, я хочу надеть свою гусарскую шапку в эту последнюю поездку. Меня уж никто не тронет!»
Они делают вид, что не находят ее. Но я жду. Наконец ее достают, мою черную шапку с черепом, и я нахлобучиваю ее на затылок – еще один последний раз!
Еще один взгляд – последний кивок – слова застывают в горле. Шуленбург начинает: «Если вы там, в Голландии, увидите моего кайзера и господина», – и вдруг обрывает.
Запыхтел мотор и мы поехали.
Мы едем по тыловой области двух распыляющихся армий. С невероятной быстротой они утрачивают прочную организацию, созданную четырьмя годами войны.
Два серых автомобиля: я и мои три верных – Мюллер и Мюльднер впереди, я с захворавшим Цобельтицем позади.
Повсюду солдаты – козыряют, приветствуют возгласами. Нет, я прав: меня никто не тронет.
И я отвечаю им на приветствия, киваю им и думаю все время: ребята, разве вы знаете, как тяжело у меня на душе?!
Путь идет через Анденн в Тонгерн. Бельгийская территория, – повсюду развеваются бельгийские флаги в городах, и население ликует.
Меняется также облик наших солдат, чем более мы углубляемся в тыл. Беспорядочные толпы людей, которые когда-то были солдатами и теперь, утратив всякую дисциплину, шатаются по стране. Крики, в которых нет ни тени приветливости.
Постоянное повторение глупых лозунгов тех дней, лозунгов бунта и неповиновения, которыми один хвастает перед другим: «В ножи!» «Бей его!»
Нас нигде не задерживают.
Однажды мы проезжаем мимо транспорта скота, который гонят солдаты из ландштурма. Старый ландштурмист, идущий рядом с нашим автомобилем, размахивая красным флагом над своими быками, громко ругает меня: офицеры-де во всем виноваты – они веселились, а он чуть с голоду не подох. Это переполнило чашу моего терпения, и я так разделываю этого молодца, что он, дрожа и бледнея от испуга, рассыпается передо мной в выражениях своего почтения. Сволочь, никогда не видевшая неприятеля, а теперь играющая в революцию!
У Вронговена мы останавливаемся перед проволокой на голландской границе.
Как удары молота ощущаю я биение сердца, когда выскакиваю из автомобиля. Мне ясно, что эти несколько шагов решают все. И сосредоточенные в одном мгновении передо мною еще раз проносятся суровые картины последних дней: Спа – кайзер – фельдмаршал, лицо Гренера, – мой Шуленбург, до последней минуты непоколебимый, протестующий, умоляющий – письмо моего отца, и наконец ответ из Берлина, положивший конец моей солдатской службе и лишивший меня последней почвы.
Нет, не миновать мне этой чаши – другого выхода нет.
И вдруг мне вспоминается из далекого прошлого поговорка генерала Фалькенгайна, который одобрял меня, когда приходилось брать какое-нибудь серьезное препятствие: «Возьми его сначала сердцем, – и все остальное образуется!»
И я делаю несколько шагов вперед.
Дальнейшие впечатления смутны и неясны, точно подернуты дымкой.
Вокруг меня люди, товарищи, Мюллер серьезный как смерть, Мюльднер, дельный, как всегда, по-солдатски спокойный и уверенный, и чужие.
Молодой, очень красивый голландский офицер, который от удивления не может прийти в себя и не знает, что с нами делать. Он понимает только одно: что нам здесь нельзя оставаться. Нас ведут мимо караула, отдающего нам честь, в небольшую харчевню, где приветливые хозяева без лишних слов ставят перед нами несколько чашек горячего кофе. Между тем телефонируют в Маастрихт.
Молодой офицер снова возвращается, подавленный возложенным на него поручением: потребовать выдачи нашего оружия. Минута несказанной горечи, выносимая только благодаря безупречному такту голландца.
Из Маастрихта приезжают барон фон Гюнефельд и барон Гроте. Вскоре после них – жандармский полковник Шредер со своим адъютантом. Судьба нашего дальнейшего путешествия теперь в его руках. Он энергично берется за дело. Трещат телефонные звонки, летят во все стороны телеграммы. Сообщения – запросы – предписания. И судьба наша постепенно начинает вырисовываться более определенно.
Предварительно нас отправляют в префектуру в Маастрихте; там, в доме губернатора провинции Лимбург, мы должны ждать решения голландского правительства.
Мы снова едем. И здесь все имеет военный вид. Улицы города заграждены проволокой, рогатками и охраняются караульными. И все-таки повсюду толпа народа, глазеющие, неприветливые лица. Весть о нашем приезде с непостижимой быстротой облетела весь город: приехали боши! Кронпринц!
Около часа мы входим в префектуру.
На площади внизу бушующая, гикающая толпа, преимущественно бельгийцы.
С истинным человеческим благородством и с полным пониманием нашего положения нас принимает барон ван Ховельтот Вестерфлир и прилагает все усилия, чтобы облегчить нам
