Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Итак, борьба с революцией? Но только один человек, которому император вручил Верховное командование над всеми войсками на фронте и в тылу и которому я сам, как солдат и командующий моей войсковой группой, подчинен, имеет право призвать к этой борьбе: Гинденбург.
И в то время как мы высказываем свои предположения о том, что сделал он и что он решит, приходит известие из Спа, что генерал-фельдмаршал отдал себя в распоряжение нового правительства!
Всякая мысль о борьбе тем самым была в корне подрезана, всякая попытка сопротивления новой власти заранее осуждена на неудачу. Имея за собой Гинденбурга и лозунги порядка и мира, можно было бы, пожалуй, еще многое спасти; но против него можно было только еще больше потерять: братскую кровь и надежду на перемирие и мир.
Тем самым для меня естественно отпадало всякое искушение добиваться силой оружия принадлежавшей мне по праву рождения власти, и мне оставалось только одно: исполнение моего долга воина, давшего своему императору присягу верности и обязанного повиновением назначенному самим кайзером себе в заместители лицу. Итак, я решаю оставить за собой командование своей войсковой группой с тем, чтобы в порядке и дисциплине отвести порученные мне войска домой. Граф Шуленбург соглашается с этим моим решением, и к тому же взгляду присоединяются также командующие подчиненных мне армий – фон Эйнем[139], фон Гутье[140], фон Эбергардт[141] и фон Бен[142], с которыми я сговариваюсь частью по телефону, частью лично в течение первой половины дня в штабе своей войсковой группы. Среди них нет никого, кто не был бы глубоко потрясен случившимся, никого, кто не понимал бы глубокой трагедии событий, разыгравшихся в Берлине и в Спа. У всех все тот же вопрос: а что Гинденбург? И все один и тот же ответ: генерал Гренер.
После нового продолжительного обсуждения того же вопроса я днем уезжаю из Фильсальма. Шуленбург рекомендует мне отправиться на время переговоров с Берлином поближе к фронту и там, в стороне от разрухи тыла, переждать дальнейших событий. С другой стороны, я должен находиться в таком месте, чтобы со мной можно было снестись по телефону. В конце концов, мы соглашаемся на то, что я отправляюсь в штаб 3-й армии.
Этой поездки я никогда не забуду во всю свою жизнь. Меня сопровождают мой ординарец – офицер Цобельтиц и офицер службы связи моей войсковой группы, капитан Анкер, тогда как оба моих адъютанта Мюльднер и Мюллер остаются в Фильсальме, чтобы вести дальнейшие переговоры с правительством.
При проезде одного местечка мой автомобиль окружают сотни молодых солдат, забрасывающих меня вопросами и возгласами. Это отряд новобранцев гвардейского полка. Все эти молодцы не хотят верить в революцию и просят меня повести их домой для наведения порядка. Они хотят покончить с мятежниками! Но когда я говорю им, что Гинденбург также предоставил себя в распоряжение нового правительства, они затихают. Эта весть как то не укладывается в их головы. Я пожимаю им руки и долго еще слышу их молодые голоса, кричащие мне: до свидания! Милые, верные немецкие юноши! Теперь вы уже все зрелые немецкие мужи.
Наш автомобиль мчится далее по непроходимым проселочным и лесным дорогам, и, наконец, около девяти часов вечера мы, усталые, достигаем цели поездки. В сумерках наступающей ночи не видно никакого штаба. Вдруг в темноте появляется какой-то военный ветеринар, который нам заявляет, что здесь еще никогда не стояло никакого штаба: по недосмотру – наименование местечка, в котором помещается штаб 3-й армии, встречается дважды – нам на карте указали не то место. Но ветеринар предлагает нам свои услуги. Здесь неподалеку стоял вчера штаб фон Шметтова, и он готов указать нам дорогу.
Мы едем опять дальше сквозь громадный окутанный во тьму лес и через час приезжаем к одному замку, в котором все уже, по-видимому, легли на ночь спать. На наши крики и стуки появляется, наконец, офицер, который объясняет мне, что в замке помещается сейчас школа прапорщиков, а отряд фон Шметтова ушел уже дальше. Молодой офицер этот до трогательности внимателен и мил – как будто бы он виноват в том, что Шметтов уже уехал. Он просит нас остаться на ночь. Где стоит сейчас штаб 3-й армии, он не знает, но по его соображениям недалеко отсюда вблизи от маленького городка Ларош должен сейчас находиться штаб Эйнема.
И так мы едем дальше уже ночью и, наконец, после долгих поисков находим Ларош. Это узловая железнодорожная станция. Безотрадная картина развертывается перед нами: гикающие, в беспорядке слоняющиеся отпускные, шум и крики, поезда, берущиеся с бою. У коменданта мы, наконец, узнаем, что штаб 3-й армии стоит здесь совсем неподалеку в одном замке.
И вот мы едем опять. В одном месте испорченной заезженной проселочной дороги нам приходится проезжать по узкому временному мосту. Здесь столкнулись и не могут разъехаться одна австрийская автомобильная батарея и германский обоз. К тому же непроглядная тьма, мелькают факелы, люди кричат, в воздухе висят проклятия. Наш автомобиль все глубже погружается в грязь, и мелкий холодный дождь пронизывает нас насквозь. В течение двух часов сидим мы в беспомощном положении посреди всего этого хаоса. Шум и гиканье доносятся до нас со стороны вокзала. Мимо нас проходят кучки грязных ободранных дезертиров и тыловых солдат, недоверчиво и злобно осматривающих нас. И мы сидим так два часа после только что пережитого потока ужасных событий с сердцем, исполненным муки и горечи.
И в качестве символа ужасного конца нашей геройской и почти пятилетней борьбы, вся эта окружающая нас картина: неразбериха, безумие, преступление!
Нет, и своему злейшему врагу не пожелаю я пережить этих мучительных часов.
Уже после полуночи достигаем мы, наконец, штаба армии. Фон Эйнем и начальник его штаба подполковник фон Глевиц встречают нас с сердечным дружелюбием. Они ожидали нас в течение целого дня и уже боялись, что им так и не придется нас увидеть, что с нами приключилось, вероятно, какое-либо несчастье.
Вскоре мы идем спать. Но в эту ночь и сон изменяет мне.
Весь следующий день, одиннадцатого, моросит дождь. Холодно. В штабе 3-й армии никаких следов революции. От начальника штаба до последнего ординарца-офицера все безупречны, и глаз радуется при виде бодрой выправки и дисциплины нижних чинов. Если бы все то ужасное, что пришлось пережить в последние дни, не запечатлелось совершенно незабываемым образом в моем мозгу, в моем сердце, то здесь, при виде этого совершенного
