Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева
— Лукас, ты тоже пойдешь со мной, — бросила я на ходу.
Парень встрепенулся, выронил щепку и споро зашагал следом. Норт, как всегда, молчаливой тенью замыкал наше шествие. И вскоре мы пересекли заваленную тюками Стони-лейн, и уже через несколько минут подошли к солодовне.
Едва я отворила тяжелую дверь, в лицо пахнуло застоявшейся кислятиной. Не задерживаясь, я прошла в дальний угол, где в тени, укрытые рогожей, стояли бочки с остатками забродившего солода. Откинув рогожу, я наклонилась и зачерпнула ковшом верхний слой жидкости. В нос тотчас ударило кислым, дрожжевым духом, таким густым, что Норт за моей спиной крякнул и отступил.
— Лукас, вернись в пивоварню, — скомандовала я, засучивая рукава. — Возьми у Мэри ведро кипячёной воды. Еще мне нужны отруби, фунтов пять, самые дешёвые, и сухой хмель, если найдётся. А ты, Патрик, — я кивнула помощнику Коллинза, — разведи огонь в малой печи. Жар должен быть слабый и ровный, чтобы рука терпела у самого входа.
— Сделаю, миледи, — отозвался Патрик, привычно оценивая объем дров.
Пока Лукас бегал за припасами, я развернула сверток миссис Грант и принялась процеживать забродившую жидкость через сложенную втрое ткань в большую глиняную миску. Лен мгновенно пропитался мутной, остро пахнущей влагой. На ткани осталась кашица из солодовых хлопьев и дрожжевой пены, которую я аккуратно собрала ложкой в отдельную плошку. Цеженая жидкость в миске была мутной, желтоватой, с тяжёлым кислым духом, от которого щипало глаза, но именно в ней, в этой неприглядной жиже, жили дикие дрожжи, крепкие и злые от долгого брожения.
Спустя несколько минут Лукас вернулся с мешочком отрубей и пригоршней сухого хмеля, завёрнутого в обрывок газеты.
Я высыпала отруби в миску с процеженной жидкостью и принялась вымешивать массу руками, подливая понемногу тёплой воды, пока не получилась густая, вязкая масса. Отруби впитывали дрожжевую влагу жадно, разбухали, и тесто под пальцами становилось всё более упругим. Хмель я растёрла в ладонях в мелкую крошку и вмешала в общую массу, он послужит консервантом и не даст лепёшкам протухнуть.
Запах стоял сокрушительный. Кислое, бражное — оно заполняло солодовню так плотно, что, казалось, воздух можно было черпать ложкой. Норт дышал ртом, стараясь не морщиться, а Патрик держался у печи, видимо, решив, что у огня его нос в большей безопасности.
Когда тесто стало однородным, я разделила его на куски, раскатала каждый ладонями в тонкую лепёшку толщиной в палец и разложила на чистые доски, присыпанные мукой. Получилось восемнадцать штук бледных, влажных, остро пахнущих хмелем и кислым солодом.
— Патрик, задвинь доски в печь. Заслонку не закрывай, жар должен быть слабый, едва тёплый. Лепёшки должны высохнуть, а не испечься. Если перегреешь, дрожжи погибнут, и вся работа насмарку. Проверяй каждый час, переворачивай. К утру они должны стать сухими и ломкими, как сухарь.
— А ежели раскрошатся? — парень с сомнением покосился на лепёшки.
— Тем лучше.
Остатки солода, которые не пошли в дело, мы вынесли во двор. Вонь от них стояла такая, что Лукас отворачивался и дышал ртом, а Норт, выкатив последнюю бочку на тачку, буркнул, что от этой дряни дохнут даже крысы. Я велела вывезти всё на пустырь за складами и закопать подальше от пивоварни, чтобы запах не тянуло обратно через стены.
Когда мы вернулись в пивоварню, солнце уже висело низко, заливая двор косым рыжеватым светом. Рабочие заканчивали смену, но в цехах работа не затихала: Коллинз обходил печи, проверяя тягу и подбрасывая дрова, чтобы ровный сухой жар держался до самого утра.
В конторе Мэри всё ещё сидела над тетрадью, а мисс Эббот стояла рядом, указывая пальцем на какую-то строчку. При виде меня обе подняли головы.
— Всё исполнено, миледи, — мисс Эббот шагнула навстречу. — Ножи у мастера, к утру будут остры как бритвы. И с портнихой договорилась: форма для новых людей будет готова к следующему четвергу, ткань я выбрала самую прочную.
— Благодарю, мисс Эббот. На вас всегда можно положиться, — с улыбкой проговорила я, проходя за перегородку. Там я снова переоделась. Появляться на Кинг-стрит в рабочем платье было бы неразумно: в моём доме в любой час мог объявиться очередной гость, будь то леди Уилкс с новыми сплетнями, графиня с наставлениями или, не приведи Господь, снова Форд. Тонкое визитное платье, чуть помятое, но всё еще элегантное, быстро вернуло мне подобающий вид.
И спустя десять минут, попрощавшись с мисс Эббот и кивнув Хэнкоку, который уже проверял запоры на воротах, мы вышли к карете. Мэри забралась первой, прижимая к себе тетрадь, я устроилась напротив.
Экипаж тронулся, и мерный стук копыт по булыжной мостовой Саутуорка отозвался привычной дрожью в коленях. За окном проплывали тесные, закопченные улицы южного берега; июньский вечер в этой части города был тяжелым и пыльным. Воздух здесь, зажатый между глухими стенами складов, всё еще хранил жар ушедшего дня, приправленный густым запахом речного ила.
Когда мы выехали на Вестминстерский мост, в окна ворвался свежий ветер с Темзы. Река, отливающая расплавленным свинцом под низким вечерним солнцем, казалась запруженной лесом мачт и такелажа. На севере над горизонтом уже поднималась сизая дымка угольного смога, но здесь, над водой, небо оставалось прозрачным, нежно-лавандовым.
Чем ближе мы подбирались к Кинг-стрит, тем разительнее менялся город. Грохот портовых телег сменился легким перестуком щегольских кабриолетов и тихим шелестом шелковых зонтиков. На углах улиц торговки выставляли корзины с первой садовой земляникой, и этот сладкий, почти одуряющий аромат на мгновение перебивал запах конского навоза и пыли.
Когда Норт осадил лошадей у нашего парадного, было уже начало восьмого. Тени от кованых решеток вытянулись во всю ширину мостовой, рисуя на камнях причудливые черные узоры. Я тронула задремавшую Мэри за плечо, та вздрогнула, прижала тетрадь к груди и сонно заморгала.
— Приехали. Ступай к себе, приведи себя в порядок. Встретимся в столовой через час, — сказала я, понимая, что нам обеим нужно смыть с себя пыль Саутуорка.
Мэри благодарно кивнула и побрела к дверям, где её уже встречала миссис Грант. Я же задержалась у кареты. Вечерний воздух был удивительно свежим, с тонким ароматом цветущей липы из Сент-Джеймсского парка и едва уловимой горечью угольного дыма из дальних кварталов.
Я смотрела на чинные фасады Кинг-стрит, на золотистые
