Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева
Запечатав последний конверт и прижав к горячему сургучу печатку с фамильным гербом, я позвонила. Джейн появилась почти мгновенно, словно ждала за дверью.
— Скажи Томасу, пусть немедленно зайдёт ко мне, — распорядилась я.
Через минуту в дверях показалась рыжая голова мальчишки. Томас застыл на пороге, едва переводя дух.
— Доставь всё до вечера, — велела я, протягивая ему стопку. — Письмо для Кларенса — дворецкому, в руки передавать не принято. Финчу и Бентли — лично, от лорда дождись ответа. Уилкс можно оставить горничной.
Томас сгреб письма, лихо дернул картузом и исчез, загремев сапогами по лестнице так, что, верно, слышно было и в подвале.
Стоило двери захлопнуться, как в кабинете восстановился прежний порядок, нарушаемый лишь тикающим звуком каминных часов. Я придвинула к себе стопку счетов.
Цифры ложились в ровные колонки, привычные и почти успокоительные: фунты и шиллинги за сальные свечи, уголь для каминов, мясо из лавки Олсена и новые амбарные замки для Саутуорка. Я делала пометки на полях короткими взмахами пера, чувствуя, как домашняя рутина на мгновение вытесняет тревоги последних дней, спустя полчаса, я наконец убрала всё в папку и заперла ящик.
После, вытерев пальцы, испачканные в чернилах и мелкой бумажной пыли, я взяла «Морнинг Пост». Глаза привычно скользили по заголовкам: война, Бонапарт, парламент. Короткое сообщение о петербургских переговорах подтвердило слова Гренвиля — конвенция с Россией будет подписана скоро. Я пролистала светскую хронику, мельком отметив бал у леди Джерси, и уже собиралась отложить газету, когда взгляд зацепился за объявление в самом углу, среди предложений о продаже лошадей.
«Молодая женщина, грамотная, владеющая письмом и счётом, с опытом ведения корреспонденции, ищет место секретаря или управляющего при конторе либо частном лице».
Я перечитала текст дважды. Это было почти курьезно: лондонские дамы искали компаньонок для чтения вслух, а джентльмены признавали секретарями лишь мужчин. Объявление казалось смелым вызовом, брошенным в самую гущу предрассудков. Или, напротив, неожиданным ответом на вопрос, который я сама еще не успела до конца сформулировать.
Задумавшись, я сложила газету и убрала её в ящик секретера.
Тихое появление миссис Грант в дверях послужило бессловесным сигналом к тому, что стол накрыт. Я, тщательно вытерев перо, уложила его в футляр, поднялась, на ходу оправила юбки и вышла в коридор.
Обедали в малой столовой, где сквозь опущенные полотняные шторы пробивался мягкий, золотистый свет. На столе дымилась форель, обжаренная в сливочном масле с лимоном и петрушкой, а рядом на фаянсовом блюде возвышалась горка молодой спаржи. К рыбе подали легкий белый соус и миску раннего зеленого горошка, который в Лондоне в это время ценился едва ли не на вес серебра.
Трапезу завершили легким десертом: миссис Грант подала высокий хрустальный кубок с лимонным силлабабом — взбитыми до плотной пены сливками с добавлением белого вина. Его освежающий вкус как нельзя лучше подходил к душному июньскому полудню.
Моррис ел сосредоточенно, но было видно, что тишина дома и изысканная простота стола действуют на него умиротворяюще. Когда с десертом было покончено, разговор сам собой вернулся к делам.
— Рана у Дика выглядит чистой, — сообщил Моррис, откладывая приборы. — Признаться, я опасался лихорадки, но парень крепок. Мы также с миссис Грант подобрали комнату в тупике первого этажа. Она достаточно удалена от жилых покоев, чтобы запахи лекарств не беспокоили домашних, но два окна дают превосходный свет.
Доктор на мгновение замялся, явно прикидывая объем работ.
— Помещение требует основательной перестановки. Нужна длинная полка для реторт и, если позволите, надежный стол с каменной столешницей.
— Мэри, завтра с утра пришлет плотника, — распорядилась я, делая глоток лимонада. — А насчет стола я сама распоряжусь заказать его в лавке на Стрэнде.
— Буду весьма признателен, — кивнул Моррис.
Обед закончился, и Моррис сразу ушел к себе — в будущую аптекарскую. Мэри, подхватив стопку его книг, поспешила следом, и вскоре из глубины коридора донесся глухой стук распаковываемых ящиков.
Я же вышла в сад. Воздух здесь был неподвижным и густым от запаха цветущего шиповника и разогретой земли; где-то за соседними заборами уже угадывался шум проезжающих экипажей — Лондон вступал в тот час, когда город окончательно просыпается для визитов и встреч. Но здесь, под сенью старых деревьев, суета улиц казалась далекой.
Пройдя по дорожке в самый дальний угол, к грядке у кирпичного забора, и присев на корточки, придерживая подол платья, я внимательно посмотрела на землю. Из девяти высаженных корней свеклы уже уверенно тянулись к свету первые ростки. Крошечные, округлые листья цвета темного изумруда с ярко-красными, почти кровавыми прожилками казались удивительно сильными для такой жары. Почва вокруг была влажной и рыхлой — миссис Грант не забывала о моем маленьком капризе.
Я коснулась пальцем нежного листа, чувствуя его прохладу, и на мгновение забыла о Хейсе, Адмиралтействе и контрактах. Здесь, в тишине закрытого сада, мир казался простым и понятным: если за чем-то ухаживать, оно обязательно даст плоды.
Прошло несколько минут, прежде чем звуки оживающего к вечеру Лондона стали настойчивее и окончательно просочились сквозь тишину, вновь втягивая меня в привычный ритм дел и обязательств. Нехотя поднявшись, я отряхнула ладони и поправила смятую юбку. Пора было возвращаться в дом — переодеваться к чаю и готовиться к выезду.
В спальне уже ждало визитное платье из тонкого индийского муслина, почти невесомое, идеальное для душного городского дня. Стягивая ленты высокого пояса, я смотрела в отражение, где образ женщины с перепачканными землей руками таял в зеркале, уступая место безупречной вдовствующей виконтессе Роксбери.
Джейн, подоспевшая помочь с прической, то и дело роняла шпильки. Её неловкие, суетливые движения лишний раз напоминали, что без настоящей горничной мне всё же не обойтись, да и у самой Джейн хватало хлопот по дому, чтобы еще и возиться с моими локонами. Когда, наконец последняя прядь была закреплена, я взяла со стола перчатки и ридикюль, бросила короткий взгляд на часы и спустилась к карете.
Путь занял не более двадцати минут, и вскоре мой экипаж остановился у нужного крыльца. Дворецкий — пожилой, с застывшей выправкой, которая бывает лишь у людей, прослуживших в одном доме не меньше тридцати лет, — распахнул двери прежде, чем я успела коснуться тяжелого дверного молотка.
В холле после уличной жары царила спасительная прохлада. Дворецкий принял мою накидку и, дождавшись, пока я
