Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

соответствующие инстанции распоряжение выдавать мне на все мои вопросы желаемые мною справки и указания. Благодаря этому я быстро и деятельно занялся большими вопросами времени так же, как международными отношениями эпохи. Так, прежде всего я приступил к подробному ознакомлению с германской и иностранной печатью.

Газета есть пульс нашей жизни. В ней отражается биение сердца эпохи. Покой и напряжение, слабость и жар, воздействуя на нее, находят в ней свое выражение, и для того, кто должен заботиться о благе всего организма в целом, все эти проявляющиеся в газете симптомы получают значение указующих и предостерегающих голосов. Тогда, в этот год моих занятий, моим скромным приобретением было именно то, что я научился ясно ценить значение газеты для всякого, кто хочет слышать, видеть и познавать, а не для того, кто сам закрывает глаза на все знамения, следуя психологии страуса, все равно добровольно ли избранной или ему навязанной.

Я конечно и до этого года моих занятий читал газеты, – то, что называется у нас «чтением газет», то есть это были преимущественно газеты консервативного направления или дружественно расположенные бесцветные газеты чисто осведомительного характера. Зато, по крайней мере, я читал их не по вырезкам, а целиком. Теперь я ежедневно взрывал своим плугом все поле, начиная с «Kreuzeittung» и кончая «Vorwärts», и часто отчеркнутые мною статьи отправлялись в соответствующие инстанции с просьбой разъяснения и осведомления.

Понятно, что благодаря этому у меня по целому ряду отдельных вопросов культуры и внутренней политики образовались вскоре взгляды, заставлявшие меня смотреть на эти проблемы под существенно иным углом зрения, чем тот, какой был у его величества, мнения которого слагались на основе представлявшихся ему обзоров печати и всеподданнейших докладов. Мировая история сыграла, таким образом, причудливую шутку. Король был ориентирован на материале, предназначенном «ad usum delphini»[32], а дофин черпал свое знание из полноты окружающей жизни. Таким образом, я имел возможность шире и глубже проникнуть в движущие силы народных масс и всей эпохи, почему многие из основных идей, которых придерживался кайзер, и вся его система управления показались мне лишенными корней и несоединимыми с духом монархии, мудро учитывающей явления также и нового времени и итоги развития последних лет.

Наряду с немецким государственным строем особенный интерес для меня в это время представлял английский государственный строй и английская система управления. В Англию я наезжал по-прежнему довольно часто, и о политическом строе Англии, который скрыл в себе, на мой взгляд, целый ряд черт, имеющих значение также и для нашего развития последнего времени, я неоднократно беседовал с моим внучатным дядей, королем Эдуардом[33]. Во время этих бесед он много рассказывал мне интересного, с любовью углубляясь в эту живо интересовавшую меня область. Теперь, вспоминая эти, ставшие для меня незабвенными, беседы, в которых я с наивностью молодого ученика внимал тогда словам награжденного успехом мастера и отцовского друга, я готов думать, что король хотел мне дать нечто большее, чем простое ознакомление меня с политическим состоянием Англии. Мне думается, что этот в своем роде гениальный человек прекрасно сознавал, что идеи, под знаком которых прошли оба первые десятилетия правления моего отца, отдалились от той линии, на которой только и могло идти развитие в Германии монархии, если она хотела оставаться прочно укорененной в государственном строе страны и органически его венчающим институтом. Я думаю, что король вполне сознательно указывал мне тогда на эту опасность, чтобы предостеречь меня, и чтобы направить меня уже на пороге моей политической карьеры на другой лучший путь.

То, что мне, таким образом, дал мой старый дядя из запаса своих наблюдений и своего опыта, я охотно впитал в себя и воспринял. Беседы с ним в связи с моими взглядами на принципы управления его величества и определили мою сильную симпатию к той другой системе.

Особенно глубокие и поучительные впечатления за этот год я вынес из моих занятий в морском ведомстве благодаря личности его руководителя адмирала фон Тирпица[34]. В нем мне открылась действительно выдающаяся личность, человек с кругозором, которого не ограничивали узкие задачи и обязанности текущего дня. Охватывая собой далекое целое вплоть до отдаленнейших перспектив и следствий мировой политики, фон Тирпиц служил этому целому всеми богатыми творческими силами своего обширного знания и умения.

Кайзером ему было поручено великое дело создания германского военного флота, и его жизнь, все его помыслы и действия были исполнены напряженной воли одолеть ради блага Германской империи эту громадную задачу вопреки всем внешним и внутренним препятствиям. Насколько ему это удалось, – вечным и почетным свидетельством и памятником тому останется сражение при Скагерраке[35], – при Скагерраке, где созданный им и проникнутый его духом германский флот обрел свое боевое крещение, блестяще оправдав себя в бою с во много раз сильнейшим первым флотом мира. Германия тогда имела все основания гордиться прекрасным боевым духом и образцовой дисциплиной своих матросов.

Только в одном основном вопросе я в этот год совместной работы расходился во взгляде с генерал-адмиралом. Фон Тирпиц был убежден, что борьба с Англией за свободу морей неминуема. И цель его была известная «идея риска», состоявшая в следующем: он хотел довести наш флот до такой степени могущества, чтобы возможная борьба с нами представлялась англичанам слишком опасным дерзанием, не оправдываемым громадным риском, который она в себе таила. Ибо в случае проигрыша на карту поставлено было бы тогда все английское морское господство, как целое. От меня не укрылся принципиальный идеалистический характер этой чисто оборонительной идеи, но, принимая во внимание наше политическое и экономическое положение, я думал тогда, что эта идея невыполнима до конца, ибо, превращая нас в единственного соперника Англии, она уже слишком ставила нас лицом к лицу с английской морской мощью. Мне казалось, что «идея риска» только тогда могла бы привести к фактическому равновесию сил на море, если бы направленный против Англии противовес был разделен нами совместно с какой-нибудь другой великой союзной державой, сухопутные силы которой были бы тогда тем самым исключены из всякой враждебной нам комбинации, а флот которой, присоединенный к нашему, явился бы тогда действительно тем могучим фактором, который имела в виду «идея риска», и который мог бы Англии внушить требуемое уважение и осторожность. Этим путем, если бы он только действительно оказался возможным, было бы достигнуто не только чрезвычайное облегчение наших морских вооружений, но таким образом можно было бы, пожалуй, и легче избежать той большой опасности, которую скрыла в себе вся проблема, а именно, задушение наших морских сил до достижения поставленной цели. Ибо тогда уже