Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Она подарила мне шесть милых и здоровых детей, которыми я, как отец, горжусь и о которых я с тоской вспоминаю каждый раз, когда провожу рукой по желтым щетинистым волосам маленьких мальчуганов здешних рыбаков. Как бы я хотел, чтобы мои четыре сына стали со временем хорошими честными немцами, видящими свой долг в службе родине – как настоящие Гогенцоллерны!
В течение мучительного и тяжелого времени, пережитого нами после разгрома Германии, моя дорогая жена с образцовой верностью и храбростью оставалась на своем посту и в тысяче труднейших положений сумела обнаружить всю силу и благородство своей натуры, которую я так люблю и уважаю.
Одно «военное переживание» вспоминается мне и в нашем браке.
В 1915 году кронпринцесса приехала однажды на два дня навестить меня в моей ставке в Стенэ. На второй день рано утром около четырех часов началась атака французских летчиков, явно имевшая своей мишенью мой дом, в котором не было тогда ни погреба, ни подземелья, безопасного от бомб. Достаточно было бы одного удачного снаряда, чтобы разрушить весь дом. Атака длилась два часа. За это время 24 аэроплана бросали бомбы около дома; было сосчитано 160 снарядов. Многие из них упали на расстоянии только нескольких метров от дома, уничтожив, к несчастью, целый ряд человеческих жизней. Это была одна из самых сильных воздушных атак, которые мне пришлось до тех пор пережить. Но и во время этого испытания жена моя проявила все свойственное ей мужество и хладнокровие. Она держала себя превосходно.
После моей уже три года продолжавшейся службы в качестве ротного командира в первом пехотном гвардейском полку, я должен был получить наконец эскадрон. Через посредство его превосходительства фон Хюльзена[25] я обратился к его величеству с просьбой вверить мне эскадрон полка Garde de du Corps. Его величество хотел определить меня в лейб-гвардии гусарский полк. В конце концов кайзер уступил. В январе 1906 года он командировал меня в желанный мною полк и дал мне под начальство лейб-эскадрон этого полка, но вместо красивой формы того полка особым именным указом мне было велено носить форму второго кирасирского ее величества полка.
Здесь в этой новой должности я мог отдаться вновь моей страсти наездника, и с глубоким удовлетворением я вспоминаю прекрасное время моей службы в этом гордом полку, славная традиция которого так тесно связана с историей бранденбургско-прусского государства и его основателей. Что полк этот отнюдь не был только парадным войском, это он показал не только в цорндорфские дни, но также и во время грандиозных боев Мировой войны. Печальным и вместе радостным утешением для меня было то, что мои старые товарищи по лейб-эскадрону не забыли своего эскадронного командира и в несчастье. Как раз несколько дней тому назад ко дню моего рождения, 6 мая, на этом тихом острове я получил маленький альбом с подписями офицеров и гвардейцев старого эскадрона Garde de du Corps – офицеров и лейб-гвардейцев! Скольких имен здесь недостает. На востоке и на западе нашли себе покой их храбрые носители. Мысли мои идут к ним и приветствуют их.
Здесь уместно будет упомянуть еще о моей службе в артиллерийских войсках, хотя по времени она имела место позже. С целью ознакомления меня с этим третьим главным родом оружия, весной 1909 года мне было поручено командование лейб-батареей первого гвардейского полка полевой артиллерии. В кругу этого в служебном и товарищеском отношении превосходного полка я чувствовал себя особенно хорошо и с искренней благодарностью я вспоминаю о помощи, которую мне оказывал мой верный ментор, майор граф Гопфгартен, которому я обязан многими ценными указаниями в артиллерийских вопросах.
Впрочем, уже тогда использование, а отчасти и способ стрельбы нашей полевой артиллерии представлялся мне в некоторых пунктах отсталым по сравнению с принципами французского устава. Ровно пять лет спустя опыт войны показал, что в развитии этого рода оружия французская армия действительно значительно опередила нас. Артиллерийская техника была оттеснена у нас артиллерийской ездой. Лошадь находилась в более привилегированном положении по сравнению с пушкой.
Из рядов этого полка я выпросил себе тогда полковника фон дер Планица в качестве своего личного адъютанта. Этот превосходный и широко образованный офицер, бывший в течение многих лет моим верным спутником и советчиком, умер геройской смертью во Фландрии, где он командовал отрядом войск. Я никогда не забуду этого честного и благородного человека, которому я столь многим обязан.
В газетах появились известия, приписываемые одному из очевидцев убийства Николая[26] и приоткрывающие завесу над теми ужасными событиями, которыми сопровождался его кровавый конец.
Рано утром я прочитал это описание, вдвойне ужасное благодаря своему тону холодной объективности, и весь день затем под шум бесконечного дождя мысли мои вновь и вновь обращались к воспоминаниям о бедном царе. К нему и к тем людям, которые его окружали в те оба раза, когда я ближе познакомился с ним, будучи его гостем в России, и в тот третий раз, когда он был у нас гостем в Берлине.
Теперь, когда я над свежей могилой пишу эти строки-воспоминания – уже ночь.
Когда я впервые увидел царя Николая в Петербурге – это было в январе 1903 года, и я был послан тогда к празднику водосвятия, – он стоял на вершине своего могущества. Двор и войска сообщали празднику необычайный блеск. Сам царь, однако, который по существу отличался простым и ровным характером и в более тесном кругу держал себя с сердечной непринужденностью, производил на этом парадном выходе какое-то неуверенное, я бы даже сказал, боязливое впечатление. Его супруга, прекрасная Александра[27], была в этом отношении небольшой для него опорой, так как она сама до чрезвычайности смущалась и почти что боялась окружающих. Полную противоположность ей представляла собой царица-мать. Мария Федоровна[28] в полном смысле слова воплощала образ величества. Будучи настоящей grand dame, она пользовалась тогда господствующим влиянием в петербургских политических и придворных кругах. Особенно бросалось тогда в глаза, как мало удавалось царю создать подобающее к себе отношение в кругу своей семьи, то есть у великих князей и княгинь. Так, например, однажды, когда перед большим обедом приглашенные уже собрались, то никто из членов царской семьи не обратил даже внимания на приход царской четы. Особенно явное пренебрежение в подобных случаях выказывал великий князь Николай Николаевич[29], который также и по отношению ко мне довольно явно высказывал в разговоре свое отрицательное отношение ко всему немецкому. Тщетно искал я тогда в петербургском обществе следов былой дружбы между Пруссией и Россией. Разговорными языками этого слоя были исключительно английский и французский.
