Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн
Боязнь покушений при дворе была очень велика. Среди многих предупредительных мер, на которые мне всюду приходилось наталкиваться, одна произвела на меня особенно глубокое впечатление. Я случайно был свидетелем ее, когда однажды поздно вечером пожелал навестить царя: на полу большого зала, находившегося перед частными покоями царя, был расположен в шахматном порядке, так, что никто не мог пройти мимо, весь лейб-конвой государя, около 100 человек. При моем неожиданном приходе возникла настоящая тревога, вызвавшая большое возбуждение.
В кругу своей более тесной семьи царь преображался. Он превращался в милого, скромного и приветливого человека, нежно привязанного к своей жене и детям. С царицы также спадала здесь вся нервность и беспокойство, одолевавшие ее на людях, и она производила впечатление нежной, сердечно-любящей женщины, являвшей среди молодых хорошо воспитанных своих дочерей образ кротости и красоты. Я провел там много прелестных часов.
Во второй раз моя жена и я были приглашены в Царское Село. Здесь все походило на усадьбу богатого помещика, если бы полицейские и военные меры предосторожности не напоминали на каждом шагу о том, что мы были гостями государя, не доверявшего своему собственному народу. Царское Село расположено в большом парке. Снаружи парка за железной решеткой стоял кордон казаков, которые денно и нощно объезжали парк, высматривая все, что могло бы возбудить подозрение. В парке стояло бесчисленное количество часовых, даже во дворце всюду можно было натолкнуться на двойные посты часовых с примкнутым к ружью штыком. Я помню, я сказал своей жене, что здесь чувствуешь себя как в тюрьме и что я охотнее согласился бы быть взорванным на воздух бомбой террориста, чем долгое время терпеть подобную жизнь.
Одна мучительная прогулка на автомобиле особенно живо запечатлелась у меня в памяти. Царь хотел показать нам свой дворец, расположенный у моря, и мы поехали туда в закрытом автомобиле. После долгих месяцев это было в первый раз, что царь покинул Царское Село. Путешествие длилось около 4-х часов. Впечатление было унылое и глубоко гнетущее душу. Все места, мимо которых мы проезжали, были как бы вымершие: ни одному из жителей не было разрешено показаться на дороге или даже в окнах – всюду только солдаты и полиция. Неприятная тишина, на всем глубоко давящая тяжесть. Нет, если действительно нужно было так скрываться, то это была жизнь, ради которой не стоило жить.
Мы приняли тогда тоже участие в одном большом параде. Гвардейские войска выглядели блестяще, да и впоследствии во время войны, верные своей старой традиции, они блестяще дрались. Чрезвычайно живописное впечатление производили лихие на вид донские, уральские и забайкальские казаки на своих низкорослых взъерошенных лошадках.
Как и в первый раз, прием в кругу царской семьи отличался необычайной теплотой и сердечностью. Я часами катался с царем в лодке по каналам, и о многих политических вопросах мне привелось с ним тогда подробно переговорить. Я вынес впечатление, что сам царь питал, пожалуй, вполне искренние симпатии к Германии, но что он был слишком слаб для того, чтобы противостоять активно влиянию сильной германофобской партии. Царица-мать и великий князь Николай – оба явные враги Германии – имели решительный перевес.
На мой взгляд, царь Николай не был тем человеком, в котором трон России нуждался. Ему недоставало решимости, мужества и знания своего народа. В качестве простого помещика-дворянина он, быть может, вполне счастливо прожил бы свою жизнь и имел бы многих друзей, но свойствами, которые необходимы для того, чтобы повести народ к высшему развитию России, он не обладал, и его боязливый ум, быть может, вообще не решался задумываться над необходимыми для этого качествами.
Уже тогда глубоко-трагическое впечатление произвел на нас слабый и всегда больной маленький наследник Алексей Николаевич. Гигант-матрос обыкновенно носил его на руках, подобно маленькому раненому зверьку, а между тем ему было уже восемь или девять лет. С исполненной страха и вечной заботы нежностью относились и царь и царица к этому бедному, не приспособленному к жизни ребенку, который так поздно появился на свет и которому предстояло носить корону русских царей.
Мимо – в крови и ужасе погасла и эта маленькая, с таким трудом теплившаяся жизнь!
После того, как я вновь прослужил в качестве солдата два с половиной года, у меня появилось сильнейшее желание пополнить мои весьма отрывочные знания в области государственного управления и народного хозяйства. Однако все желания мои в этом направлении, которые в течение последних минувших лет я неоднократно уже высказывал, оставались без всякого удовлетворения. Это обстоятельство резко бросалось в глаза потому, что согласно традиции нашего дома царствующий государь всегда смотрел на своевременную подготовку кронпринца к его будущему призванию, как на свою особенно высокую обязанность, вытекавшую из вверенного ему свыше поста. Так, я чувствовал, что меня как бы нарочно отстраняют и держат вдали от духовного овладения и ознакомления с обширным полем работы, овладение которым было для меня необходимым. Без всякого преувеличения я могу сказать, что я вынужден был настойчиво и неуклонно бороться за допущение меня к тем инстанциям, которые могли мне открыть доступ к необходимому для меня знанию.
Поэтому с тем большей радостью я приветствовал утвержденную, наконец, кайзером в октябре 1907 года мою командировку в целях осведомления в Обер-президиум в Потсдаме, в Министерство внутренних дел, в Министерство финансов и в Имперское морское ведомство. Что касается посвящения меня в вопросы внешней политики, которые при мне всегда обсуждались с некоторым оттенком таинственности, как будто бы это было своего рода тайное искусство, то мне пришлось ожидать еще более позднего времени. Теперь зато мне была дана еще возможность, посещая лекции по машиностроению и электротехнике в Технологическом институте в Шарлоттенбурге, приобрести больший запас специальных знаний в этих областях, бывших всегда предметом моего особенного интереса.
Все же по сравнению с до сих пор бывшим состоянием я тем самым достиг для себя максимально возможного: двери, которые до сих пор были предо мною наглухо закрыты, открылись, наконец, моему стремлению к знанию.
Мои осведомительные занятия в министерствах были весьма облегчены тем, что отцом было послано в
