Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева
Я откинулась на спинку стула и, глядя на причудливо танцующие по стенам тени, принялась медленно перебирать в памяти всё, что мне было известно о внезапно прибывшем в Англию родственнике.
Колин вспоминал о заокеанском кузене крайне редко, раза два за все годы нашего брака. И всякий раз его лицо кривилось, словно от зубной боли или незаживающей мозоли. Младший брат его отца покинул Англию лет тридцать назад, уехав в Америку. Поговаривали о тёмной истории с наследством, о деньгах, взятых из семейного траста без спроса — словом, о позоре, который в приличных семьях принято хоронить под слоем молчания. С тех пор он не возвращался. До Лондона доходили слухи, что он разбогател и водил дружбу с французскими торговыми домами — впрочем, для американца это было не предательством, а просто коммерцией. Их суда возили грузы и в Ливерпуль, и в Бордо, наживаясь на европейской бойне с невозмутимостью людей, которых эта бойня не касается лично.
И до этого момента от младшей ветви Сандерс не было ни одного письма, ни одного визита. И вдруг является Генри, именно сейчас, когда над Колином занесён меч разорения: земли под арестом, иск Бентли грозит пустить его по миру, а кредиторы буквально осаждают парадный вход…
Мои мысли прервал стук каблуков: вернулась миссис Грант. Она принесла всё необходимое: глубокий медный таз, от которого поднимался густой пар, стопку кипенно-белых полотен, уже аккуратно разорванных на ровные полосы — она сделала это сама, предугадав нужду. Рядом на подносе стояла пузатая бутыль аптекарского винного спирта, тонкая стальная игла и небольшой моток шёлковой нити.
Нить была тонкой и прочной, предназначенной для самых деликатных работ. Откуда в распоряжении экономки в доме на Кинг-стрит взялась такая вещь, я спрашивать не стала. Миссис Грант была из той редкой породы людей, в чьих кладовых всегда находилось именно то, что требовал момент, будь то редкая специя или инструмент для зашивания рваных ран.
— Поставьте здесь, Грант, — распорядилась я, указывая на край стола. — И принесите ещё одну свечу, мне понадобится больше света.
Миссис Грант кивнула и исчезла в тёмном проёме коридора, вернувшись спустя минуту с парой тяжёлых медных подсвечников. Она расставила их так, что круг света расширился, выхватывая из темноты каждую морщинку на лице Дика и зловещий блеск иглы.
Я же, поднявшись, подошла к низкому столику у стены, на котором стоял простой фаянсовый кувшин и глубокая миска — нехитрый скарб, положенный слугам для утреннего туалета. Закатав рукава халата, я велела экономке полить мне на руки. Намылив руки серым мылом до густой белой пены, я тщательно оттёрла ладони и пальцы, чувствуя, как щелочь щиплет мелкие царапины. Ополоснув руки под остатками воды, вытерла их чистым краем полотенца, которое подала мне Грант, и только после этого вернулась к кровати.
— Убери полотенце, — сказала я Дику.
Он послушно отвёл руку. Рана открылась снова, на свету она уже не казалась такой пугающей, как в первые минуты, но по-прежнему требовала предельного внимания. Я взяла кусок чистого полотна, смочила его в горячей воде из принесённого Грант медного таза и принялась осторожно отмывать запекшуюся кровь. Двигалась медленно, от краёв к центру, стараясь не тревожить сгустки раньше времени. Дик сидел смирно, окаменев, и только мышцы его живота судорожно напрягались под моими пальцами при каждом прикосновении.
Смыв грязь, я смогла разглядеть повреждение как следует. Края могли бы срастись и сами, но заживление затянулось бы на недели, оставив после себя широкий, некрасивый шрам. Да и зашить было быстрее и надёжней; так риск воспаления становился значительно меньше, хотя в 1801 году истинную цену стерильности понимала, пожалуй, только я одна.
Приняв решение, я поднесла иглу к пламени свечи и прокалила её докрасна. Затем, дождавшись, пока металл остынет, щедро облила спиртом и саму иглу, и заправленную в неё тонкую шёлковую нить. Затем плеснула остатки спирта себе на ладони и тщательно растёрла его по коже. Резкий, бьющий в нос запах алкоголя на мгновение вытеснил тяжёлый дух крови и гари, создавая вокруг нас с Диком подобие стерильного кокона.
После чего я коснулась смоченной в спирте тканью краёв раны, Дик резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и выругался по-флотски — совсем тихо, почти беззвучно, одними губами, — но не шелохнулся.
— Возьми в рот, — я протянула ему плотно свёрнутый кусок полотна. — Покрепче.
Он взял ткань, глядя на меня с нескрываемым изумлением и недоверием, которое он всё же пытался подавить из остатков вежливости. Однако послушно сжал челюсти, фиксируя ткань между зубами, и приготовился терпеть.
Первый стежок оказался самым трудным. Кожа поддавалась совсем иначе, чем ткань — она была живой, плотной и ощутимо пружинила под иглой. Нужно было выдержать правильный угол: войти не слишком мелко, чтобы нить не прорезала край, и не слишком глубоко, захватывая обе стороны равномерно.
Это ощущение пробило брешь в настоящем. На мгновение перед глазами всплыл не тусклый лондонский подсвечник, а низкая лампа в дедовском доме, кухонный стол и окровавленный бок лайки. Тогда нам с ним пришлось туго: бабушка третий день лежала в областной больнице, ветеринара в нашей глуши не водилось, и всё зависело только от нас. Пёс скулил и бился, пытаясь цапнуть любого, кто прикоснется к распоротому боку, и деду пришлось связать ему морду и лапы, крепко прижав его тело к столу.
— Шей ровно, не мельчи, нитка должна держать! — командовал он, не глядя на меня.
Нитку варили в кипятке — настоящих хирургических в деревне не было, обходились обычной, — и спирт был забористый, самогонный. Я помню, как дрожали руки, как пёс норовил вырваться, но я не плакала. В какой-то момент пришло четкое, ледяное понимание: если я сейчас заплачу и не зашью рану, то Север умрёт. Кто бы мог подумать тогда, что этот жуткий опыт на кухонном столе пригодится мне здесь, в девятнадцатом веке.
Сейчас я тоже действовала механически: проколоть с отступом в четверть дюйма от края, выйти с другой стороны на том же расстоянии, стянуть нить ровно настолько, чтобы края сошлись встык, но кожа не собралась в уродливую складку. Завязать узел дважды, отрезать. Следующий стежок ровно на четверть дюйма от первого и так далее.
Дик не
