Простите, ректор, но теперь вы тролль! - Лариса Петровичева

— Опойца! Всему поселку жизнь изгадил, сволота!

— Что за опойца, рассказывайте, — сухо распорядился Латимер, и я невольно им залюбовалась. Такой суровый, такой властный и холодный — точно наведет порядок.

— Извольте, — хозяин таверны поднялся, вернул шапку на голову и, сев напротив нас, продолжал: — Звали его Костлявый Пит. Пьянь он такая, каких белый свет не видывал. Все, что было жидкое и с градусом, все пил! И вот умер как раз от того, что на спор выпил большую бутылку вина.

Латимер усмехнулся.

— И ослеп перед смертью?

Хозяин прижал руку к груди. Уставился на ректора с нескрываемым восторгом.

— Так! — воскликнул он. — Так и было! Вы, видно, великий маг, никакую правду от вас не утаишь. Ослеп да помер, ну что ж делать, похоронили мы его. А он начал пакостничать!

— Да! — поддержал один из завсегдатаев, крепкий мужичина с такой огненно-рыжей шевелюрой, что глаза резало. — Ветры начал запускать! Сроду у нас таких ветров не было, а тут аж черепицу с домов срывает!

— Урожай весь погубил, — поддакнул тощий типок с бегающими глазками. — Засуха пришла из-за него. Известное дело, опойца пить хочет, воду в себя вытягивает из землицы-матушки.

— И землица его не принимает, — продолжал хозяин таверны. — Два раза ходуном ходила! А такого не было, даже когда Каутчера похоронили, а Каутчер был бандит!

И вот с этими людьми Латимер упомянул дракона, украденного у Хозяйки гор. Да они бы нас уже на ленточки порезали!

— Все понятно, — кивнул Латимер. — Ярко выраженный темный энергетический оттиск. Его можно утилизировать по принципам Хольца-Моретти.

Тишина в заведении стала еще глуше. На ректора смотрели так, словно он говорил на иностранном языке, но что-то явно очень страшное.

Латимер вздохнул.

— Говорю: сейчас пообедаем, и я займусь вашим костлявым опойцей.

Этот план одобрили аплодисментами, топотом и грохотом кулаков по столу. Обед, разумеется, был за счет населения.

Когда мы вышли на улицу, Латимер неожиданно признался:

— В юности я хотел стать бродячим ведьмаком. Ходить по королевству и избавлять народ от таких вот Костлявых Питов.

— Что же вам помешало? — спросила я, стараясь не спугнуть этот хрупкий момент откровенности. Латимер никому не говорил об этом — почему-то я точно это знала.

— Я был романтиком, а не дураком, — сухо откликнулся он, и я вздохнула.

— Светлые порывы души это не глупость.

— Уверены? — усмехнулся ректор и обернулся к хозяину таверны: — Ну, где тут у вас кладбище?

Костлявого Пита похоронили за кладбищенской оградой — так полагается для тех, кто умер неправильно. Мы спустились в овраг, заросший и замусоренный, и Латимер угрюмо потер каменное плечо и спросил:

— Чувствуете?

Я посмотрела по сторонам. Справа тянулась убогая ограда, пышная зелень кладбища, над которой возвышался шпиль церквушки, слева стояли заросли крапивы в два человеческих роста.

— Ничего, — честно ответила я. Латимер закатил глаза, как светская барышня.

— И вы еще хотели учиться в академии. Куда бы, с таким-то чутьем, — снисходительно промолвил он и вдруг остановился и вскинул здоровую руку. Я замерла, переступила с ноги на ногу.

— Слышите? — шепотом спросил Латимер.

— Птицы замолчали, — ответила я таким же шепотом. Он кивнул.

— Оттиск рядом, — произнес ректор, и над пальцами его правой руки засветились золотые огоньки, складываясь в пылающий шар. — Сейчас, сейчас…

Что-то шевельнулось на дне оврага. Земля дрогнула под ногами, крапива согнулась так, словно кланялась неведомому господину.

Воздух закачался и поплыл, словно над костром. Призрак вытек со дна оврага и воздвигся перед нами — в туманном мареве видны были человеческие черты: впадины глаз, широко раскрытый рот, скрюченные пальцы.

— Ступай-ка ты во тьму, — произнес Латимер и бросил свой шар в опойцу.

Огненный сгусток распорол призрака, и над оврагом пролетел тяжелый сдавленный стон. Запахло гарью и чем-то таким, что я прижала руку к носу и рту, стараясь справиться с тошнотой.

Лохмотья призрака расплылись было во все стороны, а потом потянулись к нам, словно ими управляла чья-то воля. Латимер топнул ногой, от носка его щегольского ботинка полетели искры, и каждая превратилась в свирепо жужжащую пчелу.

— Так ему! — воскликнула я. — Так! Получай, зараза!

Пчелы со свирепым гудением рванули к растрепанному призраку Костлявого Пита, и тот завыл, пятясь к спасительному оврагу. Латимер швырнул еще один огненный шар, да и пчелы не подкачали: они язвили призрачную плоть и рассыпались, но из каждой рассыпавшейся пчелы появлялась новая и бросалась в бой.

— И последний, я надеюсь, — произнес Латимер и бросил огненный шар, намного больше первых. Грохот и рев были такими, что я рухнула на колени, зажимая уши — а когда отважилась снова посмотреть на белый свет, то не увидела ни пчел, ни Пита.

Кажется, Латимер победил.

— Что-то слышите? — небрежно поинтересовался он с видом джентльмена на приятной прогулке. Я вслушалась в мир и с нескрываемой радостью уловила веселое цвирканье птички в ветвях.

— Птицы поют, — с улыбкой ответила я. Латимер протянул мне руку, помогая подняться, я выпрямилась и спросила: — Мы победили?

— Еще бы я не победил, — откликнулся он. — В принципе такие призраки несложная штука. Надо просто сосредоточиться… сейчас это, правда, было непросто из-за моей руки.

Что-то костлявое и жесткое вцепилось в мою щиколотку. Я успела посмотреть вниз, увидела черные изломанные пальцы и руку, что выступила из земли — а потом меня дернуло так, что земля и небо закрутились мешаниной синего и зеленого.

И я с воплем полетела вниз — во мрак. Непроглядную тьму, наполненную скверным ехидным хихиканьем.

Глава 11

Я очнулась от того, что кто-то ощупывал мою правую ногу.

Нет, я не ханжа и ничего не имею против, сейчас не те времена, когда девушку, которая случайно показала щиколотку юноше, изгоняют из поселка. Но такие дела должны твориться по согласию, это раз. А во-вторых, ощупывали меня явно на предмет узнать, какова я на вкус.

Я завизжала. Отпрянула куда-то в сторону, отбиваясь обеими ногами, влетела во что-то твердое и услышала недовольный голос:

— Дикая ж ты баба! Ты мне сейчас всю обстановку перевернешь!

Проморгавшись, я увидела, что нахожусь в пещере. Слабый огонек костра едва озарял высокие своды, в мятом котелке, подвешенном над огнем, что-то булькало, а у стены лежало барахло такого неприглядного вида, что было противно смотреть.

Хозяин пещеры был горбат, передвигался по-паучьи, дергаясь всем телом, а одеждой ему служили гадкие лохмотья. Впрочем, Бог с ними, с его тряпками — хуже всего было то, что в руках он держал приличных размеров нож.

Таким отсечь конечность —