Уроки нежности - Дана Делон

– Давай подумаем. – Серые глаза сверкают. – Искусство девятнадцатого века во Франции олицетворяет период глубоких социальных, политических и культурных перемен. Де ла Фонн дал тебе задание проанализировать два выдающихся произведения, которые отражают дух той эпохи. – Он замолкает в ожидании моего продолжения.

Румянец заливает щеки.

– Мне стыдно признаться, но я…

Уильям наклоняется ближе:

– Хочешь, я дам тебе все ответы?

Его дыхание щекочет мне кожу. Я смотрю на него словно завороженная и, облизнув пересохшие губы, киваю. Его взгляд опускается на мои губы, отчего в жилах закипает кровь. Мы одни… Во всем Лувре ни души. Только он и я. Осознание этого окутывает необъяснимой таинственностью весь процесс. Это настолько сюрреалистично, как будто и правда сон.

– «Плот „Медузы“» воплощает трагические события, – начинает он свою лекцию. – Картина стала своеобразным протестом против тирании и отражением негодования по отношению к политической системе. – Его лицо наклоняется ближе, я вижу темные крапинки в серых глазах. – Сила этого произведения – в отчаянии выживших.

Я сглатываю нервный ком, а он продолжает околдовывать меня:

– На другой чаше весов «Свобода, ведущая народ» тысяча восемьсот тридцатого года. Женская аллегория свободы, возвышающаяся над толпой восставших, стала одним из самых узнаваемых символов свободы в мире, – шепчет он мне в губы. – Свобода с обнаженной грудью, раскрепощенная, желанная. Скажи, пожалуйста, ты можешь сделать выводы?

Несколько раз моргаю. Сосредоточиться не получается, но проигрывать эту битву не хочется. Я делаю шаг вперед и вовсе сокращаю расстояние между нами. Сердце колотится с неистовой силой.

– «Плот „Медузы“», – шепчу я и вижу, как его адамово яблоко дергается, – отражает хаос и борьбу за выживание. – Я замолкаю и встаю на носочки.

Серые глаза заволакивает темнота. От волнения у меня в ушах барабанной дробью бьется пульс, но я заставляю себя продолжить:

– «Свобода, ведущая народ» вдохновляет своей яркой символикой, в ней искрятся возрождение и освобождение.

Уильям ведет носом вдоль моей скулы и берет меня за талию, удерживая на месте, но при этом приподнимая над полом. У меня перехватывает дух.

– Есть ли между ними что-то общее? Что-то объединяющее? – Его голос заколдовывает.

Я знаю ответ на этот вопрос, он где-то в глубине памяти, но все, о чем я могу думать, – это его запах, его тепло, его близость.

– Не знаешь, Ламботт? – Идеальная темная бровь приподнимается.

Маунтбеттен прекрасно понимает, какой эффект производит на меня, и беспощадно этим пользуется.

Я заставляю себя ответить:

– Между ними есть нечто общее. – Мой голос вибрирует от эмоций.

– Неужели? – Рука на моей талии обжигает.

– Обе картины выражают критику существующего порядка и стремление к переменам, – шепчу ему в губы, – но с разными эмоциональными оттенками… Ты доволен, Маунтбеттен?

– Почти…

Горячие губы сминают мои в жадном поцелуе, даря ощущение мягкости и сладкого привкуса. Его руки скользят по моей шее; вена на сонной артерии хаотично пульсирует, он ведет по ней пальцем, в то время как его язык переплетается с моим. Я чувствую учащение дыхания, и каждый его вздох наполняет воздух теплом. Моя робость контрастирует с его уверенностью. Он так целует меня, словно точно знает, чего именно хочет и как этого достичь. Я же теряюсь в эмоциях. Ощущение, словно иду по краю обрыва. Пульс стучит в ушах, дыхание замирает. Можно ли привыкнуть к таким поцелуям? Или же каждый раз мое тело будет содрогаться в его руках?

Уильям отстраняется, нежно пробегая костяшками пальцев по моей ключице:

– Теперь доволен.

* * *

– Хорошо провели время? – Альфред учтиво встречает нас в салоне самолета.

– Более чем, – отзывается Уильям, и я краснею.

– У меня тоже есть для вас новости. – Альфред кладет перед ним увесистый журнал. – Тот самый каталог для коллекционеров, про который я вам рассказывал.

Маунтбеттен незамедлительно принимается его листать:

– Что-нибудь привлекло твое внимание?

– Есть лоты, которые были украдены из ватиканской библиотеки, но нет ни одного скифо-сарматского происхождения. Очень узкая тематика.

Уильям выглядит разочарованным:

– Спасибо, Альфред.

– Мы обязательно найдем то, что вы ищете, ваше высочество, – приободряет его Альфред. – На завтра я договорился для вас о встрече с одним интересным месье. Он будет ждать по этому адресу в Женеве. Вся информация в письме. Месье Фредерик силен в этой теме и, возможно, поможет.

– Благодарю. – Маунтбеттен сосредоточенно изучает письмо.

Я смотрю на Уильяма:

– У нас в библиотеке есть книги на эту тему.

Он опускает глаза:

– Я знаю.

– Для чего ты их ищешь? – Очередной проигрыш моему любопытству.

– У его высочества большая частная коллекция, мисс Ламботт, – отвечает вместо него Альфред. – Мы не ищем книги на покупку, скорее прицениваемся, чтобы иметь четкое представление, за какую сумму могли бы в случае необходимости продать древние тома. – Он откашливается. – Насколько я знаю, книги, что хранятся в библиотеке академии Делла Росса, не продаются.

– Нет…

– Поэтому эти фолианты никак не помогут в нашем деле, – закрывает тему дворецкий.

Ничего не понимаю и все же решаю уточнить:

– Разве антиквары не могут произвести анализ и назначить цену?

– Нам интересна рыночная цена, – отрезает Альфред.

Почему именно рыночная цена? Чем она отличается от цены, назначенной профессионалами? Вопросы один за другим приходят на ум. Объяснение дворецкого звучит не совсем логично, но я прикусываю язык и замолкаю под его строгим взглядом. Уильям не смотрит на меня. Он бездумно продолжает листать каталог, словно надеется увидеть в нем что-то очень важное.

Самолет взмывает в небо. Я отворачиваюсь к иллюминатору. Смотрю на горящие внизу огни города и не могу отделаться от ощущения, что меня только что обманули…

Глава 31

НА ДВОРЕ ГЛУБОКАЯ НОЧЬ, когда мы возвращаемся в Розенберг, в академию Делла Росса. В ночи, при молочном свете луны, готическое сооружение выглядит таким величественным, что я покрываюсь мурашками. На высоких башнях развеваются зеленые флаги с гербом учебного заведения.

– Почему символы академии роза и змей? – тихо спрашиваю, пока мы идем по хрустящему под ногами гравию.

Я пыталась сама найти ответ на этот вопрос. Но все, что было написано на эту тему, казалось поверхностным.

– Это тайна академии, – отзывается Уильям, в ночной тишине его глубокий голос завораживает. – Роза часто символизирует красоту, страсть и тайны, а змея олицетворяет собой мудрость, возрождение и опасность.

Я готова слушать его бесконечно.

– Совместно они могут представлять собой красоту и тайны. – Он свысока поглядывает на меня. – Роза, которую обвивает змей, может также символизировать борьбу между священной красотой и порочным грехом.

– Но никто точно не знает?

Маунтбеттен качает головой:

– Только отцы-основатели, что несколько сотен лет назад построили академию. Они оставили нам в наследство девиз: Veritas Occulta.

– Скрытая правда, – перевожу я. – Мы проходили на латинском. Профессор Рош сказал, что скрытая правда – это знание.

– Или же значение герба, – ухмыляется Уильям.

Он подводит меня к женскому общежитию, и мы неловко останавливаемся перед дверью.

– Я завтра верну тебе свитер, – произношу первое, что приходит в голову.

– Неужели сейчас ты думаешь о свитере? – Уильям качает головой, словно не может в это поверить.

– Еще я думаю о том, что наконец закончу работу для де ла Фонна. И как-то так получилось, что из ненавистного эссе она превратилась в один из самых ярких моментов моей жизни, – честно признаюсь я.

Уильям берет в руки косу, которую я быстро заплела в самолете, и играет с ее кончиком:

– Обращайся, Ламботт.

– Никогда в жизни, Маунтбеттен.

Серебристый лунный свет играет с его светлыми волосами, освещая словно некое божество. Серые глаза пристально и серьезно заглядывают в мои карие.

– Ты же знаешь, что это невозможно? – тихо спрашиваю я.

– Что именно?

– Ты и я.

– Есть ты и я? – Уголок его рта приподнимается в едва уловимой усмешке.

Чувствую, как румянец бежит по коже, захватывая шею и лицо.

– Дыши, Ламботт, – хрипло произносит он и наклоняется ближе. – И помни… во сне можно.

Его теплые губы накрывают мои. Мягко, как крылышки бабочки. Я начинаю дрожать. Во сне можно… И предательские мурашки бегут по коже. Встаю на носочки и кладу ладони на его гладко выбритые скулы. Его запах и вкус заполняют