Бывшие - Мария Николаевна Высоцкая

как откатываюсь в прошлое. Картинки становятся ярче, звуки — громче. Я снова сижу в том дурацком кабинете под прицелом двух пар глаз, мне снова затирают про статью, про срок, про то, что лучшим вариантом будет уехать из города и забыть про Настю.

Выдыхаю. Перед глазами мелькает лесополоса. Я в поезде. Презираю себя за слабость и в то же время хочу вернуться. Хочу не идти на поводу обстоятельств. Поезд ускоряется, а картинка за окном становится белой дымкой. Наступает тишина, полная, почти гробовая, но она почти сразу содрогается от громкого детского крика.

Вижу совсем крохотную Яську. Я ее такой в реальности никогда не видел. Врач передает малышку бледной, но улыбающейся Насте, и я понимаю, что это роддом. Я не мог этого видеть, но, возможно, мое сознание представляет все это именно так.

Сжимаю пальцы в кулаки, в очередной раз жалея о потерянном времени. О глупой ненависти. О страшной обиде. О многом сожалею, в который раз признавая свою вину. Сейчас упущенные моменты рядом с дочерью кажутся апокалипсисом, хотя по факту именно такие они и есть. Я не видел ее первый шаг, не слышал первое слово и, если быть откровенным, до сих пор знаю о ней не так много, как мне хотелось бы.

Забавно, раньше я вообще не думал, что мне нужны дети. Боялся в какой-то момент стать таким, как мои родители, гены — штука сложная. Кого-то обходят стороной, а на ком-то отыгрываются по полной.

Поэтому сейчас Ярослава для меня целый мир. Новая вселенная. Громкая, неусидчивая, забавная и горячо любимая.

Она моя дочь. Моя и Настина.

Когда слышу шум, замираю и не сразу понимаю, что вернулся в реальность.

Прислушиваюсь к тому, как кто-то заходит в комнату, ставит на тумбу стакан. Как только дверь хлопает и я снова остаюсь один, резво перекатываюсь набок, ну, так мне кажется, по крайней мере. Тянусь за стаканом. Все мысли тут же сходятся к жажде. Делаю глоток. Горло обжигает чистый лимонный сок. Хочется блевать. Падаю на подушку, возвращая стакан на тумбу, и закрываю глаза.

За окном стемнело.

До утра еще часа четыре. Я не усну — факт.

Холод уже приелся, я ни черта уже не чувствую, только скатывающийся по коже пот. Простыни, подушки, полотенце — все можно выжимать.

— Руслан, время, — слышу голос Шелеста и понимаю, что наступило утро.

Последние часы знатно помотали меня по чертогам разума.

Но дальше все тоже идет урывками. Тачка. Сам процесс взвешивания. Весы, цифры, мой соперник, фото, люди, крики и снова база, по дороге на которую я вливаю в себя литра полтора воды и зажевываю три огромных бургера подряд. Становится легче. Сознание проясняется. Чувствую себя живым человеком.

Насте до сих пор не набираю. Мы условились, что я сам позвоню.

Завтра бой. Мне нужно восстановиться. Набрать массу. Проветрить башку. Принять душ, в конце концов.

Еще у дверей базы Глеб сообщает:

— Рус, к тебе там пришли.

— Кто? — вылезаю из тачки, снова вливая в себя воду. На этот раз газированную и сладкую.

— Вон, — кивает на стоящую неподалеку женщину, в которой я мгновенно узнаю́ мать Насти. — Она свои фотки с Настей и Яськой показывала, на пункте охраны. Мы ее только поэтому на территорию пустили.

— Понял, — убираю руки в карманы спортивных штанов и спускаюсь по ступенькам, оставляя команду позади.

Ребята заходят в здание, я же подхожу к матери Насти. Она вздрагивает, заметив, что я иду, и будто сильнее вцепляется в ручки своей сумки.

— Здравствуй, Руслан, я бы хотела с тобой поговорить. Это по поводу Насти, — начинает без подводок.

— Говорите.

— Ты не мог бы как-то на нее повлиять…

— Повлиять?

Валентина Георгиевна отводит взгляд.

— Поговори с ней. Она трубки бросает, видеть меня не хочет. А она моя дочь. Я ее люблю. Я делала все для нее, для ее блага. Ты бы позволил Ярославе влезть в такие отношения? — приподнимает бровь.

Думает, снова козыряет. Поэтому в голосе слышится осуждение.

— Что я позволю или не позволю Ярославе, не ваше дело, — жму плечами. — А по поводу Насти могли бы промолчать. Я не планировал посвящать ее во все это дерьмо.

— Да? — Южина-старшая бледнеет еще сильнее. По-моему, это самая лучшая мстя из всех возможных. Она даже здесь все своими руками сделала. Я предполагал, что она будет настраивать Настю против, но также понимал, что Валентина Георгиевна может и испугаться. Так и произошло, она боялась, что я опережу ее с этим рассказом, и вывалила все сама.

— Ага, — киваю, посматривая на дверь. Хочется уйти. Эта женщина мне противна. Друзьями мы с ней никогда не станем. Ничего из произошедшего не забудется. Терпеть ее присутствие пару раз в год, ради Ярославы, я готов, не больше.

— Но… Я думала…

— Ошиблись. Что сейчас, что тогда.

Южина горбится, сейчас она не выглядит угрожающе. Просто женщина, разрушившая отношения с дочкой своими руками.

— Ты поговоришь с Настей? — спрашивает уже тише.

— Я скажу, что вы заходили и просили прощения, — ухмыляюсь.

Прощения у меня она не просила, да и не попросит. Мне оно тоже, если честно, не надо.

— На этом все, — отрезаю уже холодней. — До свидания.

— До свидания. Победы, — поджимает губы и медленно бредет к пункту охраны.

Смотрю ей вслед какие-то секунды и возвращаюсь на базу. Настраивать Настю против, сгущать краски и плести интриги я не собираюсь и не собирался. Какая-никакая, она Настина мать, и возможно, по-своему, тоже что-то там хотела как лучше. У меня и такой матери не было. Моя спилась, вместе с отцом, и уже лет двадцать как не похожа на человека.

День боя

— Папа, я буду за тебя болеть. Ты выздоровеешь, ой, выиграешь!

— Спасибо, Ясь, — улыбаюсь как придурок, стоя посреди холла. Мы уже выезжаем на площадку.

— Руслан! — торопит Глеб.

— Ясь, я тебе позвоню, как только освобожусь. Хорошо?

— Хорошо. Мы с няней будем смотреть на тебя по телевизору.

— А кто будет спать?

— Мама сказала, можно. Я первый раз буду телевизор ночью смотреть.

— А мама где будет? Не с тобой?

От одной только мысли, что Настя могла с кем-то уехать, внутренности леденеют. Ревность рвется наружу, как голодный зверь. Но самое ужасное — это отчаяние.