Однажды 30 лет спустя - Лия Султан

А тут он — старше меня на десять лет, иностранец, замуж позвал. И я согласилась. Он меня любил”.

Любил блядь. А мою Лизу ее семья лишила всего. Собакам собачья смерть. Мне никого не жаль.

“А что случилось с Анатолием?”

“Я не знаю, честно. После того случая я с ним не общалась”.

“Хотя бы фамилию помните?”

“Анатолий Колпаков”.

“Если найдем его, сможете узнать?”

“Думаю, да”.

А дальше она попросила контакты Лизы, но Лев деликатно ответил, что она не в курсе расследования.

“Передайте ей, что мне очень жаль. Я очень виновата перед ней, но вину свою искупила”.

Нажимаю на стоп и кладу планшет на стол. Так хочется швырнуть его, но вещь чужая а мне надо держать себя в руках.

— Игорь, — зовет Лев, и до меня доходит, что я долго сижу молча и смотрю в одну точку. — Мы нашли Анатолия Колпакова. Не зря мне показалось это имя знакомым. Но тут моя жена мне помогла.

— Ваша жена? — прихожу в себя и перевожу взгляд на Захарова.

— Да, Соня у меня информбюро, полгорода знает. Короче, Колпаков пошел по стопам своего дядьки и стал полицейским. Дослужился до заместителя начальника отдела по борьбе с наркоторговлей.

— Насильник-полицейский. Блядь, — цежу сквозь зубы и запрокидываю голову к потолку. — И где он сейчас?

— В тюрьме.

Глава 35

— За что его посадили? — моя темная сторона рвется наружу. Она довольно злорадствует, кричит о том, что я хочу добить урода окончательно.

— В общем, Толя Колпаков как в бородатом анекдоте приехал домой с командировки, а дома жена с любовником. Он его оглушил, вывез за город, в степь, застрелил и закопал. Потом приехал к жене и застрелил ее в упор. Короче, погнал Толик. Честь и достоинство задеты. Защита как раз и строилась на состоянии аффекта. Процесс был закрытым, информацию выдавали скудную, тогда как раз “Арканкерген”* случился, следом Аксайская резня[2], зачистки террористических ячеек. На этом фоне новость во-первых потерялась, во-вторых, МВД сделало все максимально тихо, потому что народ гудел из-за массовых убийств. Но Колпакова посадили за двойное убийство.

— Сколько ему дали? — одной рукой сдавливаю подлокотник, другой подпираю лоб.

— Восемнадцать за двойное. Это было в 2012-м. Так что сидеть ему еще пять лет.

Долго думаю, прокручиваю в голове возможные варианты. Тюрьма — вполне тот итог, к которому он, и не только он, должны были прийти. И я вроде доволен, но черная злость никак из меня не выходит.

— А можно…

— Нет нельзя, — рявкает Лев и хмурится, понимая меня с полуслова. — Я на зону весточки не передаю и вам не советую. Он получил свое наказание, лишился власти и попал к тем, кто ненавидит людей в погонах. Вам этого недостаточно?

Между нами происходит молчаливая дуэль взглядами. Лев хоть и младше, но крупнее и, наверное, даже сильнее. А еще он на все смотрит сверху, рациональней, правильней. Это у меня эмоции зашкаливают и в голову лезут дурные мысли.

— Вы правы, — твердо произношу. — А что с его дядей?

— Умер. Тромб оторвался. Молодой был, кстати, даже до шестидесяти не дожил.

И вновь чувствую какое-то преступное удовлетворение от новости о чьей-то смерти. Знаю, что так нельзя, это грех. Но моя темная сторона ухмыляется довольно. Их нет, а моя Лиза, которую они запугали, есть. И я есть.

— Что по Преображенскому?

— Ищем. Как только будет информация, обязательно позвоню. Но это уже после Нового года.

Точно, а я и забыл, что на носу Новый год.

На улице стоит мороз, снег приятно скрипит под ботинками, а у меня башка раскалывается. При этому не покурить я не могу и, стоя на холоде, медленно затягиваюсь и выпускаю изо рта дым вперемешку с паром.

Как только сажусь в машину и откидываю голову на подголовник, чувствую жуткую усталость. Нахлынула разом и окутала всего, будто цепями к креслу приковала. Попросил водителя отвезти меня домой, хотя хотел к Лизе. Но я сейчас не совсем в норме, а к ней надо идти с чистой головой и сердцем. Лучше завтра, как и договорились, съездим в парк.

Соскучился до одури по Одуванчику. Думал о ней нон-стоп, а когда звонил, слышал ее нежный голос, тут же реагировал, как подросток. Вот, что Лиза со мной делает. Пока все еще закрытая, но лед тронулся. Я все-таки добьюсь своего, я научу ее любить, я сделаю так, чтобы она забыла все плохое.

Утром приезжаю к ней, как и договорились, к десяти. Открывает мне подъездную дверь, и я, как мальчика, стремглав несусь к ней. Ручка в два счета поддается и когда я оказываюсь в прихожей, мы сталкиваемся нос к носу.

— Игорь, — выдыхает Лиза и расплывается в улыбке. — С возвращением.

— Лизка, — это все, что я могу сказать в этот момент, потому что хочется целоваться.

Сжимаю ее в объятиях глотаю ее стоны, слышу сладкий аромат ее духов. Черт возьми, эта женщина — моя. Она всегда должна была быть только моей, только со мной. Как только увидел, все дурные мысли и сомнения последних дней рассеялись.

Почему мы потеряли столько лет? Почему не встретились раньше? Почему только сейчас, когда нам обоим под пятьдесят, нам с Лизой дали второй шанс? И почему вообще произошел с нами тот ужас? За что?

Вопросы летят в пустоту, пока мы целуемся и обнимаемся, восполняя пробелы, убивая одиночество. Я чувствую ее теплые, нежные пальцы на своем затылке, она же теперь знает, как я балдею от них, поэтому привязывает меня ими к себе, водит по коже, осторожно царапается.

— А-а-ах! Мама, баба целуется! — тонкий голосок маленькой девочки возвращает нас в реальность, мы отлипаем друг от друга.

— Девочки! Мы же договорились во дворе встретиться?

— Ди захотела в туалет.

Лиза ошарашена, приглаживает волосы, я смотрю на себя в зеркало и вижу следы от ее помады в уголке губ. Наскоро стираю его ладонью, поворачиваюсь и сталкиваюсь взглядом с удивленной Вероникой.

— Зд-здравствуйте, — проговаривает она. — Мы не вовремя?

— Ма, это тот красивый деда. Он уже приходил к бабе, — Лизина внучка тянет маму за руку и посмотрев на меня, машет рукой, — Привет!

— Привет, — отвечаю ей и протягиваю руку Нике. — Игорь.

— Вероника, — она пожимает ее и смотрит с опаской. Я же отмечаю про себя поразительное сходство с Лизой. Те же голубые глаза, пышные волосы под шапкой, рост. В голове мысль проносится, что она могла бы быть моей дочерью. И жизнь чертовски несправедлива. Хотя мне и грех сейчас