Мороз.К.О. - мэр Елкино - Лина Коваль

стоянку возле ресторана с пафосным названием «Эмпайр» и с помпезно украшенной входной группой. Я думал, криминальные авторитеты обедают как-то менее пафосно. Наверное, отстал.

Я и криминал…

М-да…

— Начнем? — кивает Влад.

Именно он сообщил мне этот адрес. Оказывается, отец Ники следит за своим здоровьем, поэтому каждое пятнадцатое число месяца проходит обследование в клинике напротив. После чего всегда заезжает сюда.

Иду к ресторану. Справа от меня шагает Отец, слева — Серега-Азиат.

Охранник у двери, судя по тому, как грозно на нас пялится одним рабочим глазом, не местный. Кто-то из братков Коновалова. Второй глаз благопристойно прикрыт черной повязкой.

— Здорова, дружище, — по-простецки говорит ему Отец, подкуривая.

— Че надо?

— Классные джинсики.

— Че ты сказал? — вызверяется.

— «Варенки» говорю опять в моде.

Влад еле заметно кивает, чтобы я проходил и выпускает изо рта сизый дым. Одноглазый делает шаг в сторону и преграждает мне путь.

Тут же отвлекается.

— Ки-я-я, — слышится крик сзади.

— Эй, а ты еще кто такой? — обращается к Азиату, размахивающему нунчаками.

— Это, кстати, мой друг, — Влад тушит сигарету в мусорное ведро. — Не советую с ним сегодня разговаривать, он со справкой.

— Типа припадочный, что ли? — ржет. — А-а-а, — тут же ревет от боли.

— Из МФЦ, — отвечает Серега, убирая нунчаки и смачно сплевывая на асфальт. — Три часа с талоном просидел. Суки.

— Вы кто такие?.. Че за беспредел?..

— Ушибся? — Влад открывает дверь. — А я предупреждал. Не болей.

Игнорируя гардероб, направляемся в основной зал. Официанты округляют глаза, один из них бежит к нам.

— Тут у вас дяденька кушает, — Влад озирается. — Нам бы поговорить.

— Молодые люди, нам проблемы нужны.

— Значит мы на одной волне. Где?

Парень кивает в сторону чел-аутов.

— Будьте добры, проводите, — прошу.

— Хо-хорошо.

Пока направляюсь к заветной двери, скидываю куртку и вручаю ее официанту.

— Добрый день, Венцеслав Алексеевич, — вхожу в залитую ярким солнечным светом комнату.

Коновал медленно поднимает глаза от тарелки и, не меняясь в лице, кивает мне на стул. Пристально смотрит, а затем отбрасывает серебряные столовые приборы.

— Кретины! Как с ними работать? Ничего нормально сделать не могут.

— Вы об охране?

— Чего пожаловал?

— Поговорить хочу. О дочери вашей, — складываю руки на столе.

На языке дипломатии — это полная готовность к миру и демилитаризации.

Коновал снова берется за приборы и приступает к еде. При этом кивает еще одному официанту, все это время наблюдающему за нами. Тот поспешно хватает тарелку со стола, приставленного к стене, и накрывает мне.

— Спасибо, я не буду ничего.

— Я сюда ради перепела приезжаю. Уж больно хорош...

Охренеть, перепел, блд!..

— Венцеслав Алексеевич, наше знакомство как-то сразу не заладилось.

— Вы за ваш перфоманс на охоте извиниться приехали? — флегматично спрашивает.

Я как дебил на него пялюсь. Золотые часы, печатка, аккуратная цепь на шее. Дорогой, явно сшитый по заказу костюм.

Извиниться, на хрен?

Я?

Перед ним?

За то, что меня в Елкино сослали?

— Извиниться, — вздыхаю так, будто вспарываю воздух ковшом экскаватора. — Можно и извиниться.

— Похвально. А трудитесь все там же?

— А вы не знаете? — злюсь и снова превращаюсь в экскаватор. — Там же!.. В Елкино.

— Прекрасно.

— По поводу Ники… У нас с ней все серьезно.

— Что? И замуж за тебя пойдет?

— Замуж…

— Пойдет?

— Хм…

— Ну?

— Пойдет! — киваю.

— О, как. Интересно.

— Просто... позже.

Он разочарованно ухмыляется.

— Позже любой дурак сможет, — снова отвлекается на тарелку, будто теперь потерял ко мне интерес.

— Ника еще молодая. Я, в целом, понимаю ее страхи, хочется пожить свободной жизнью, учиться. Девочка ведь. Цветы, конфеты, театр...

— Театр? В Елкино-то? — кривится.

— Ладно, с театром переусердствовал. Согласен.

Коновал вытирает рот белоснежной, накрахмаленной салфеткой и бросает ее в тарелку.

— Унеси.

Официант подрывается.

— Ты ко мне сам пришел, — говорит мне, смочив горло вином. — Да и вижу, мои ребята были с тобой невежливы. Вон какой у тебя пряник расписной.

Сломанный нос предательски тянет.

— Я ведь Нике зла не желаю. Я отец. Она вот тоже все окна исслюнявила, пока тебя ждала. Но у меня есть, так скажем, некоторые проблемы со здоровьем. Необратимые проблемы.

— Сожалею...

— А ты не сожалей, Константин. Ты послушай. Всему вас учить надо. Человек я не последний. Четверть века бандитские рожи штопал, да пули из брюшины извлекал. А преемственность — это святое. Новых людей никто не ищет, коли их можно старыми кадрами заменить. Я давно веду обычную мирскую жизнь, Костенька, — признается любитель перепелов. — А вот когда меня не станет… Как ты думаешь, куда все эти рожи почапают?

— К Нике, — мрачно отвечаю.

— В-о-от… — выставляет указательный палец и цыкает. — Ты думаешь, я не знаю, что сынок Гордеева дегенерат, каких еще поискать? Знаю, конечно. Но в дом к другу моему Гордею эти черти точно не сунутся. Побоятся.

— Ко мне в дом они тоже не сунутся, — твердо произношу.

— Ты сначала Нику туда... засунь…

— М-да, — сникаю.

— Вот и я о чем.

Барабаню пальцами по столу, крепко раздумывая.

— Дайте мне время, — предлагаю спустя минуту. — Год.

— А вот хрен в стакан. Нет у меня года, — хрипло откашливается. — Мне надо дочь пристроить. Она — единственное, что у меня осталось. Миллионы эти, антиквариат — все ей одной достанется. Другая бы в Куршавеле зависала, как у Гордеева старшая, а моя вот к тетке съехала. Просто не повезло.

— Еще как повезло, — тут же не соглашаюсь. — Ника замечательная девушка. Лучшая.

Он разводит руки в стороны. Мол, что есть, то есть.

— Хорошо. Дайте мне полгода, — тут же поднимаюсь.

— Лады.

— Полгода. И мы поженимся!..

Лицо Коновала становится серьезным.

— Или Ника возвращается в Москву и выходит замуж за Гордеева.

— По рукам, — тяну ладонь.

Ника-Ника-Костяника. Ну, держись. Залюблю.

— Да, я попрошу тебя ничего не сообщать дочери. Иначе она выскочит за тебя из вредности.

— Из вредности мне самому не надо, — соглашаюсь. — За это можете не переживать.

— И никакого секса!..