Мороз.К.О. - мэр Елкино - Лина Коваль

class="p">Кусок блестящего платья на талии как пуля на вылет и внушительный отвал башки. Она даже болит чуть меньше, нос вообще как новенький, член… тот давно рвется в бой. Соскучился, бродяга.

Жду не дождусь, когда разложу стройное тело прямо на этом диване и буду мощно трахать, ухватившись за платье, как за поручень. У меня же, по ее мнению, «возраст». Мне так положено.

Это все в голове перемалываю.

Нике ни слова.

Я ведь джентльмен. Перед тем как удовлетворить собственные фантазии, надо успокоить девичьи страхи. Иначе будет не секс, а ежемесячный прием у губернатора по общим вопросам. Бесполезно, короче. Только бензин туда-сюда прокатаешь.

— Хватит дрожать, Ника. — Обхватываю предплечья.

Соски задорно приподнимаются. Ждут ласки.

— Костя… Нам нужно придумать, что мы будем делать дальше…

— Утро вечера мудренее. — Голова не варит.

— Сейчас два часа дня…

Ника изгибает густые, красиво причесанные брови.

— Времени — вагон, — стараюсь незаметно облизываться.

Не сдерживаюсь. Тянусь.

Разместив ладони чуть ниже подмышек, оглаживаю большими пальцами восхитительно розовые ареолы. Оргазм глаз, не иначе.

— Костя, блин, — смеется, постанывая.

Понимает наконец: я вообще полный ноль сейчас. Надо потрахаться — а потом антикризисные планы строить.

— Обними меня, Скальпель. Да понежнее, — охрипшим голосом прошу.

— Еще пожелания будут?

Злится? Или нет? Хрен знает. Мы еще не сонастроились.

— И перестань дрожать. Я никого не боюсь! Сказал же. И ты не бойся.

— Прямо никого?

— Кроме министерской проверки. Но сейчас она вроде как не предвидится.

— А как поживает твоя соседка? — девица отталкивается от моих плеч и прищуривается хитро.

Вот теперь точно злится!

Сонастроились, блядь.

— Нина? — изображаю крайнюю степень удивления. — Она как раз вчера заходила. Кажется, вечером. Да, точно.

Напрягается.

— Зачем?

— Так. По-добрососедски… — улыбаюсь, как идиот.

Тридцатилетний «плюс» идиот. С барсеткой, ужасным самомнением и проблемами с криминальным авторитетом. Тройное комбо.

Мое лицо грубовато сжимают женские теплые ладони, а соблазнительные губы опасно приближаются.

— Если я узнаю, что у вас с ней что-то было… Я…

— Знаю-знаю. «Распишешь меня ножичком за проступок непростительный»…

Смеется весело.

Правда, в какой-то момент заразительный смех переходит в блестящие слезы. Истерика начинается.

— Костя…

— Ты чего… — пугаюсь.

Глажу по голове.

— Я… скучала, — всхлипывает, доверчиво прижимаясь к моей шее. Хрупкая, как статуэточка. — Скучала по тебе. Думала, ты меня забыл. Навсегда, понимаешь?

Эта полуголая девица с ума меня сведет. Член каменеет от спермотоксикоза, а сердце стягивает металлическим обручем от хлынувших в него чувств.

Настоящих и мужских.

Хочется укрыть ее… вообще от всего. Быть для нее самым-самым.

— Ну ты чего, маленькая моя?

Решаю убить — читай «удовлетворить» — двух зайцев и опрокидываю Несолнцеву на диван. Как удачно вспомнил про эту квартиру!.. Коновалов нас здесь не найдет. Да и я сам его поищу.

Завтра.

Все завтра.

— Я тоже скучал, — нападаю на ее влажный рот.

Поцелуи яркие, томные, с привкусом соленых слез моей дурочки. Она явно не в себе — мыться не отправляет, про презервативы ни слова. А я и рад без импортозамещения с ней. Наживую.

Рву тонкие трусы над чулками. Все равно у нас их вагон, чего церемониться.

— Да-а, — выдыхает Скальпель, когда мой член толкается в нее. — Ко… тя, хорошо, — выгибается.

— Сейчас будет еще лучше, — хватаюсь за «поручень».

Дальше все как в мечтах, только острее и круче. Мой пах бьется о мягкие половые губы, ствол туго скользит внутри, Ника извивается и шепчет что-то нечленораздельное.

Понимая, что больше не смогу сдерживаться, опускаю два пальца на разбухшие, увлажненные лепестки и помогаю себе удовлетворить свою роковуху.

Она кончает долго и восхитительно громко. Я — как по команде! — тоже. Делать это сегодня особенно приятно. Правда, быстро нахожу совесть и извлекаю член наружу, орошая живительным семенем бедра Несолнцевой-Коноваловой.

Потом тащу ее в спальню и укладываю на кровать. Лениво поигрываю сосками.

— Кос-с-тя, — шипит змеей, прикрывая затуманенные от удовольствия глаза.

— Ну... что?

— Папа тебя убьет...

— Предельно жаль, — философски изрекаю, вытягивая ноги.

В паху — охуенно.

Помирать не жалко.

— Блин! — со смешком восклицает. Веселая такая. — Я поняла, почему ты, кроме секса, ни о чем думать не можешь!..

— Колись.

— Перед смертью у всех живых организмов обостряется инстинкт размножения.

Ржу в потолок и прячу тонкие плечи и себя заодно под легким покрывалом.

— Инстинкт размножения и привел меня к смерти... Спи скорей, даю тебе час. И на второй круг!.. Не отлынивай.

Глава 36. М-да...Дела!

Константин

Следующее прямое включение происходит вечером, потому что даже не заметил, как, облизываясь в тишине спальни на прикрытые веки с густыми, красиво загнутыми ресницами, на сопящий маленький носик и на приоткрытые, чуть припухшие губы, сам, черт возьми, вырубился.

Секс-машина из меня, прямо скажем, невпечатляющая.

Растерев лицо, прихожу в себя.

В комнате приятный полумрак, и лично мне пахнет сладкими мандаринами. Память невольно выдает все, что случилось с самого утра. Приезд в Москву, знакомство с Владом Отцом, загородное поместье Коновалова, потом встреча с Никой и секс. Ее трогательные признания, что скучала.

Не скажу, что по жизни я сухарь, хотя работа накладывает отпечаток. Когда жалоб много и ты вполне себе понимаешь, что помочь каждому невозможно, приходится абстрагироваться. Не бывает перманентно довольных людей.

«Починил дороги? А почему детских садов мало?..»

«Построил детский сад? Все, конечно, прекрасно, но почему тарифы за свет так выросли?..»

«И вообще, где, мать вашу, нормальные маршрутки с автобусами?!»

Пиздец со всех сторон или круговорот недовольных людей, к возмущениям и чувствам которых ты постепенно начинаешь относиться как к чему-то неизбежному. Выстраиваешь монолитную стену из здорового похуизма и хмурой улыбки.

«Все сделаем».

«Все починим».

«Все построим».

«Я вас услышал».

А Ника Несолнцева своими слезливыми «скучала-по-тебе, думала-ты-меня-навсегда-забыл», произнесенными со всхлипами, подобно молоту пробивает крепкую наковальню у меня в груди, а там…

А там, блядь, мясо. Самое настоящее живое мясо, которое трогает двадцатиоднолетняя девчонка, ворвавшаяся в мою жизнь чуть больше недели назад.

И по хрену на все.

На прошлое и на прошлых.

Все напряжение предыдущих дней сходит на нет. Вот она. Здесь Скальпель. Только дотронься, будет снова шипеть, изворачиваться, потом стонать и всхлипывать. Вспарывать нутро своими острыми зубками.

Потянувшись, накрываю мягкое полушарие рукой для приветственного грудепожатия.

М-м-м. КАЙФ.

— Костя, —