Бракованные - Наталия Анатольевна Доманчук

тебе приносить еду, — он достал из кармана сверток: кусок темного хлеба и два помидора.

— Вот тебе нож, сделаешь себе бутерброд. Утром принесу ложку и похлебку. Не могу выносить из дома все сразу, мамка может заметить.

Первую ночь на сеновале мальчик не мог заснуть. Он думал о том, что он плохой, о том, как его родителям не повезло, что они его воспитывают как могут, а он все равно не меняется. Он плохой! Он чувствовал это всей своей маленькой душой! Он взял нож и сделал небольшой надрез чуть выше запястья. Было больно, на пол потекли капли крови, но больно было руке, зато сердце перестало так бешено колотиться и в груди не так горело. Еще один порез чуть выше первого, и он почувствовал облегчение. Он наказал себя, таким образом он попросил прощения у родителей.

Дима старался забыть про этот случай, но в шестом классе он повторил свое наказание.

Они тогда с Давидом увлеклись хоккеем, в финальной игре на Диму была вся надежда, а он не смог забить решающую шайбу. Тренер при всех очень ругал его, оскорблял и обвинял:

— Это только из-за тебя мы не вышли в финал и теперь не пойдем дальше. Это ты облажался!

В тот вечер над двумя полосками на руке, которые давно успели зажить и превратились в тонкие белые, у него появилось пять новых. Раны горели огнем, а его душа была спокойна. Так он освободил себя от тяжких переживаний и смог перенести ту боль, которую ощущал внутри.

Третий раз это было пять лет назад, после того как он изнасиловал Алену.

Его первой мыслью было выброситься из окна. Затем он решил, что это слишком просто. Он был уверен, что она сейчас заявит в милицию, и он отсидит в тюрьме – вот это и будет его наказание. Он ждал ментов сутки, но никто за ним не пришел. И на глаза попалась зажигалка. Дима схватил ее и на другой руке, не там, где были следы прежних жизненных потрясений, сделал три красные полоски.

Ожоги горели сильней, чем порезы, и он был благодарен своему телу, что это физическая боль заглушает душевную. Но через пару часов его душа опять пылала, и он решил, что трех ожогов мало, и добавил еще пять. Потом приехал Давид и, к счастью, сумел остановить самоистязание друга.

— Я пойду в милицию и признаюсь! — кричал Дима другу.

— Если она не заявила, ты никуда не пойдешь. Если заявила… то я все равно тебя вытащу. Уговорю ее. Я сделаю все, что она скажет, и она заберет заявление. А пока ты сидишь дома и приходишь в себя. Все! Я все сказал!

Дима затушил сигарету и взял зажигалку. Боль жрала его изнутри, разъедала, как солнце расплавляло снег, то, что звалось сердцем, разрывалось внутри и горело огнем. Он закатал рукав рубашки на правой руке, чиркнул зажигалкой и провел желтое пламя между старыми вторым и третьим ожогом. Запахло паленой кожей, а огонь в душе стал утихать, как будто на него побрызгали водой.

Он закрыл глаза и подумал о том, что он будет ей говорить.

Когда он их открыл, Алена стояла перед ним, укутавшись в одеяло.

- Зачем? Зачем ты это сделал?

Она упала на колени и уткнулась в него. Он попытался ее поднять, но она так горько плакала и цеплялась за его колени, что он не выдержал:

- Я не буду больше этого делать. Она подняла заплаканные глаза:

- Обещай. Дай свое мужское слово, что больше никогда этого не сделаешь.

- Даю свое мужское слово. Никогда больше этого не сделаю.

Он застегнул манжету на рубашке, взял Алену на руки и отнес на кровать.

- Давай спать.

- Нужно обработать рану. Я сбегаю в аптеку, куплю мазь, - она уже поднялась, но он ее перехватил и нежно, но уверенно уложил на подушку:

- Мне будет полезно. Мне это необходимо.

- Я не понимаю этого, - ее ресницы задрожали, - ты не должен себя наказывать. Ты хороший, ты самый лучший.

Слышать эти слова у Димы не было никаких сил. Он не хотел закрывать ей рот рукой, поэтому ничего лучшего не нашел, как закрыть его поцелуем.

Это действительно ее успокоило. Но длилось недолго. Они оба измотались, устали. Он оторвался от ее губ:

- Спокойной ночи, - и выключил прикроватную лампу.

Заснул сразу. Боль от ожога чуть притупилась, погружая в забытье.

Алена же долго не могла уснуть: его рука лежала на ней поверх одеяла, ее глаза уже привыкли к темноте, и она могла разглядеть Диму. Она касалась его взглядом не спеша, по миллиметру: вот черные ресницы, а вот щетина, которую так хочется потрогать пальцем, а вот губы…

Она вспоминала, как страстно они умеют целовать, и даже почувствовала дрожь по телу. Ее душа трепетала от простого факта, что он так близко и она может видеть его лицо в мельчайших подробностях. Тихий шелест его дыхания убаюкивал ее, и она уснула от незнакомого ей ранее блаженства.

А проснулась от его взгляда. Он давно уже открыл глаза и не мог насмотреться. Все лежал и думал: неужели он когда-то ее не любил? И называл пугалом? Он скользил взглядом по ее бледному лицу с правильными, будто выточенными из мрамора чертами: тонкие брови изгибались, подчеркивая глаза, обрамленные густыми темными ресницами, которые иногда вздрагивали во сне, как будто трепетали на ветру, маленькая белая полоска у ровного, чуть вздернутого носа напомнила ему о поврежденной папилломе, нежный был рот приоткрыт, словно для поцелуя. Диме захотелось притянуть ее к себе, ворваться в нее, но она вдруг задрожала и открыла глаза.

— Давай поиграем в одну игру? — сразу предложил он. — Я расскажу тебе историю из своего детства, а ты мне — из твоего. О том случае, после которого ты стала ненавидеть свое тело.

Она замотала головой и накрылась одеялом.

Алена не представляла себе, как можно было рассказать, что с ней делали родители.

Это очень стыдно. Даже сейчас она испытывала невероятное чувство позора, страха и отвращения к своему телу.

Ее обижали оба родителя. Мать в основном критиковала и называла непутевой, когда Алена плохо убирала. Она таскала дочь за волосы и закрывала в чулане.

Отец же всегда оскорблял словами точечно, указывая на все недостатки в мельчайших подробностях:

- Ты уродина! Посмотри на себя, как ты живешь