Бракованные - Наталия Анатольевна Доманчук

такая страшная? Я бы такую никогда замуж не взял. У тебя шеи вообще нет. А где грудь? Тебе уже четырнадцать, что за прыщи вместо нее растут? Ты худая как палка! Где талия? Ты мужик или баба? Кому нужна будет такая страхолюдина? 

Такие описания она слушала про себя постоянно. И не только дома — в школе одноклассники тоже нелестно отзывались о ее внешности.

Сначала она рассматривала себя в зеркало. Ей не хотелось верить, что все так ужасно. Должно же быть хоть что-то хорошее? Она пыталась найти это что-то, но не могла.

Это случилось восьмого марта.

Мама где-то купила красивую белую прозрачную блузку с кружевом для Альбины. И утром пришла с отцом к ней в комнату и торжественно подарила.

Но кофта оказалась на Альбину мала: давила в груди, да и рукава были короткие. Сестра очень расстроилась, но положила белую красоту в шкаф. Никто отдавать Алене обновку не собирался.

К обеду мама с Альбиной пошли прогуляться, а Алена взяла из шкафа белоснежную блузку и надела к полосатой любимой юбке. Она долго крутилась перед зеркалом: обновка была как раз, ну может, всего лишь чуточку большая, но так нравилась девочке, что сейчас в зеркале она даже не замечала своего уродства.

Когда вернулись родственники и увидали счастливую Алену, мама подбежала и одним рывком стащила с нее кофту, полностью оголяя девочку до пояса.

Затем схватила ее за волосы и поволокла на улицу. Алена была без обуви, только в одной полосатой юбке. Ее грудь только начала появляться, чуть-чуть набухшие соски бесстыдно торчали, она прикрывала их руками. Мать открыла калитку, швырнула на людную улицу Алену, а сама с Альбиной и отцом стояла в огороде и смотрела, как дочка пытается укрыться от посторонних, которых в этот праздничный день было много.

Последнее, что помнила с того случая Алена — как она упала без сознания. Но в школе ей еще долго вспоминали голые похождения и маленькие прыщи вместо девичьей груди.

Дима потянул одеяло вниз:

— Посмотри, — он поднял над кроватью правую ногу, — видишь этот шрам? Это мать швырнула в меня грязную лопату, потому что я медленно собирал картошку.

Она зажала уши руками:

— Нет, нет, пожалуйста, не говори, это очень больно слышать!

Из ее глаз полились слезы. Он лег сверху на нее, удерживаясь на локтях:

— Да, это очень больно, но это надо прожить. Рассказать и отпустить. И больше не вспоминать. Тебе нужен врач, чтобы вскрыл твою рану, вытащил весь гной, и тогда ты сможешь жить нормально, понимаешь? Если ты не хочешь рассказывать это мне, ты должна пойти к психотерапевту.

— Нет!

Дима откинулся на подушку. Он не знал, что ему делать и что ей говорить.

— Давай попробуем это сделать сами. Но не такими садистскими методами, — предложила она.

— Давай. Что ты предлагаешь?

— Попробуем это сделать в темноте. Я не стесняюсь, когда темно. Я легко моюсь в душе. Я смогу.

— Хорошо, — ответил он осторожно, — какую часть своего тела ты так ненавидишь, что не хочешь видеть?

— Шею, плечи, грудь…

Он ждал перечислений дальше, но она замолчала.

Дима просунул руку под одеяло и положил на ее живот:

— Тут как?

— Терпимо.

Он опустил руку ниже.

— Да.

— Что да? — не понял он.

— Тут можно.

Он удивленно поднял бровь:

— Здорово.

— Покажи мне свою рану, — попросила она.

— Все нормально с ней.

— Покажи, пожалуйста.

Он вздохнул и протянул ей руку. Дима спал в рубашке, рана от ожога кровила, возможно, немного загноилась, прицепилась к одежде, и рассмотреть ее пока было сложно.

— Пожалуйста, давай обработаем рану.

Он недовольно произнес:

— Только после завтрака, в машине, когда будем ехать к Сашке, еще я на нее свое драгоценное время не тратил. Пошли умываться?

Она, довольная, кивнула.

Завтракали они в отеле ресторана: она впервые увидела буфет с различными яствами, где надо самому ходить по кругу и накладывать в тарелку все, чего захочется. Она впервые узнала про мягкий, на вид очень аппетитный рогалик – круассан и робко положила себе на тарелку. Он все это время следил за ее движениями и уже не замечал на ней нелепую и дешевую одежду, а наслаждался грацией — как ровно она держит спину, как плавно ходит, рассматривая продукты. Ему захотелось подарить ей весь мир, хотелось, чтобы она перепробовала все вкусности на свете, чтобы он, как раб, приносил ей заморские блюда на подносе, а она восседала на троне, брала их своими тонкими пальцами и ела, ела, ела.

К Алене подошел официант и на немецком спросил, что она будет пить.

Она смущенно ответила:

— Кофе с молоком и сахаром.

Дима накрыл ее руку, и обратившись к официанту, на английском сказал:

— Два капучино и два омлета с ветчиной и сыром.

Официант кивнул и удалился, а она удивилась:

— Куда так много? Я не съем столько.

— Не съешь — оставишь. Я хочу, чтобы ты попробовала их омлет.

Через пару минут принесли капучино. Алена с интересом посмотрела на густую белую пенку с сердечком посредине, затем поднесла чашку, сделала глоток и, довольная, улыбнулась:

— Потрясающий вкус! Наверное, они ваниль в молоко добавили. Только сахара не хватает.

Дима протянул ей сахарницу с маленькими коричневым кубиками, она их тоже покрутила в пальцах и только потом уронила в кофе.

Когда она откусила круассан, Дима громко рассмеялся. Восторг в ее глазах не мог не радовать его. Он пригубил кофе и сказал:

— Это французский рогалик — круассан. Правда, говорят, что пришел он из Вены.

— Фантастика какая-то, — проглотив кусочек, сияла Алена, — вот бы мне рецепт его узнать.

— Можем поискать в книжных. Давай купим парочку кулинарных книг, уверен, что ты найдешь там много нового.

Им принесли омлеты на больших тарелках, и она опять ахнула:

— Если бы ты только знал, как я люблю большие тарелки. Это так красиво!

Она покрутила большое белое блюдо с омлетом, рассматривая его со всех сторон.

— Ешь, — засмеялся он, — остынет и будет не таким вкусным.

Она аккуратно поддела омлет вилкой, отрезала кусочек ножиком и отправила в рот.

— Ну, — она опустила глаза, немного робея, — мой омлет чуть лучше, нежнее, я бы сказала. Я взбиваю желток и белок отдельно, поэтому он получается