Пария - Энтони Райан

делом. Если мы отдадим все соверены другим бандам, то что останется нам? Разбойники всегда могут пограбить где-нибудь, если придётся, а солдатам, чтобы они и дальше маршировали, нужно платить.

Декин подмигнул, бросив на меня взгляд, и его борода дёрнулась, говоря мне о весёлом удовлетворении.

– Всего лишь день прошёл после моего грандиозного выступления, а ты уже не думаешь, как вор. – Он рассмеялся, добродушно пихнув меня в плечо. – А над этим, конечно, стоит задуматься. Одна из причин, по которой я так долго не делился своим планом, был вопрос, как за всё это заплатить. Потому что ты прав, юный Элвин, солдатам надо платить. И достаточно сказать, что тут всё под контролем. – Он помедлил и, немного нахмурившись, добавил: – Или скоро будет, теперь, когда я знаю, где Гончая преклонила голову.

– Гончая? – спросил я. Незнакомое имя пересилило мою обычную осторожность. Задавать вопросы Декину – всегда плохая затея, особенно без разрешения.

– Не забивай-ка ты этим свою занятую голову, – сказал он, и огонёк в его глазах превратился в предупреждающий блеск.

Я быстро опустил голову, изобразив раскаяние.

– Прости, Декин.

Он тихо фыркнул, но я почувствовал, что он всё ещё смотрит на меня.

– Что ещё Элвин? Я чувствую, что тебя тревожит не только приличная доля добычи.

Так я и знал, что он докопается до обеих причин беспокойства, и вторую озвучивать было намного опаснее. Однако, если уж он направил на тебя этот стальной требовательный взгляд, то отмолчаться бы уже не вышло. Глубоко вздохнув, я оглянулся, убедившись, что никто не услышит.

– Лорайн… – начал я, но он оборвал меня громким хохотом.

– И к тебе приходила, да? – осведомился он, отсмеявшись. – Хотела знать детали наших маленьких бесед, надо полагать? И что она предложила? Серебряный соверен?

– Два, – сказал я, вызвав очередной приступ смеха.

– Тодману она предложила только один, как будто я сообщил бы ему хоть что-то дороже крысиного дерьма.

– Он тебе рассказал?

– Конечно. Уж Тодман-то не станет переживать о том, как заслужить расположение. В отличие от тебя, а?

От неожиданного сердечного порыва мне захотелось выпалить покаянное объяснение, которое он остановил, покачав головой:

– Успокойся, парень. Не впервые Лорайн крысятничает, где не надо. И не в последний. Интриговать у неё получаются лучше всего, а ещё лучше выходит только бесить меня занудным беспокойством. – Его лоб мрачно нахмурился. – Признаюсь, я пока не решил, что делать с ней, когда всё закончится. Если сделать её герцогиней, то в будущем это может вызвать всевозможные осложнения.

– Герцогиней? – от смеси удивления и понимания слово слетело с губ, и я не успел его остановить. Я ведь слышал, как он признавал свои устремления, но поразительно было, что сейчас он говорил о них так открыто. «Так он на самом деле собирается это сделать», – подумал я, и меня передёрнуло от беспокойства, что он может обидеться, но он лишь снова рассмеялся.

– А в чём, по-твоему, заключался весь мой грандиозный замысел, Элвин? Не бывает же герцогства без герцога, а?

На этот раз мне удалось не озвучить весь поток вопросов, вскипевший у меня внутри, и я лишь разинул рот, как хромой попрошайка, которым часто притворялся.

– Ты хотел узнать, как простой бастард осмеливается сесть на место герцога? – осведомился Декин. – Ты думаешь, что король уж точно никогда не потерпит такой произвол. Позволь, я поделюсь с тобой уроками, которые получил от своего отца. Возможно, ты считаешь, что я его ненавидел, и тут ты прав. Да и как мне не ненавидеть человека, который отказался признать моё рождение? Человека, который приговорил своего сына, своего старшего сына, добавлю, к жизни в голоде и насилии. Но ненависть рождается не из безразличия, а из опыта. Я ненавидел его, потому что я его знал.

Моя мать, наверное, не была его любимой среди нескольких женщин, которых он держал в разных домах и замках. Всем давалась должность экономки и платилась разумная плата, поскольку он всегда был щедрым любителем шлюх. У моей матери был острый язычок, который её знаменитая красота не всегда восполняла, но он был достаточно острым, чтобы найти мне местечко, когда я из младенца вырос в безбашенного, раздражающего ребёнка.

Сначала я крутил вертела на кухнях, часами потел перед жаром огня и всё думал, что и сам жарюсь вместе с мясом. Потом я убирал навоз из конюшен, полол сорняки в садах и выполнял любые работы по дому, на какие только меня из-под палки не гнали его управляющие. Разумеется, все они знали о моей крови – это не было какой-то тайной, но никто не говорил ни слова, и уж тем более я. На меня не жалели ни палок, ни кулаков, есть давали помои и заставляли спать среди гончих. Мой отец любил своих гончих. Относился к ним с огромной теплотой и всех знал по именам. Они сбегались к нему, тявкали, лизались, а он раздавал им угощения и добрые слова – слова, которых никогда не говорил мне. Столько лет под его крышей, меня таскали в его свите из замка в замок, и за всё это время мне не было сказано ни слова. Но не поэтому я его ненавижу, хотя считаю, что этой причины уже достаточно.

Моя мать умерла спустя месяц после моего тринадцатого дня рождения. Какая-то болезнь от вздутия в утробе, так мне сказали, а точнее сказали ему, а я стоял рядом, сопя и пытаясь не захныкать. Я думаю, звук моего сопения привлёк его, и это единственный раз, когда он прямо на меня поглядел. Осмотрел меня с ног до головы, всего за миг. «Он уже довольно крепкий», – сказал он управляющему. «Отведи его к сержанту».

Декин замолчал, и, шагая дальше, смотрел куда-то вдаль. Я увидел на его лице отражение неприятных воспоминаний и понял, что это будет редкая, а то и вовсе ни разу не рассказанная история.

Когда он продолжил, то говорил уже с резкой, нарочитой лёгкостью циника от рождения.

– Шесть лет под знамёнами. Мне повезло стать солдатом аккурат, когда снова начались герцогские войны. Если какой-нибудь уебан тебе скажет, что битва – это славная штука, то разрешаю вырезать его лживый язык. И всё же там я получил целую кучу ценных навыков. Резать человеку глотку лучше всего, когда он лежит раненый – надо зажать ему рот ладонью