Гена Портер и Зловещие Мертвецы - Константин Александрович Костин

Случай давеча случился. Поехали мы на село к Верикным родителям, к моим, стало быть, тестям. А там собака на привязи сидит. Здоровая такая, черная, как негр. Собаку эту так и прозвали Угольком. Потому что когда маленькая была – совсем мелкая. А как выросла – так вымахала, как теленок. Какой она сейчас Уголек, когда как целый грузовик с углем стала? Только переименовывать поздно уже было, все к прежнему имени привыкшие оказались.

Начал я дразнить того Уголька. И что бы ты думал? Оказалось, это я думал, что тварь эта дикая на привязи сидит! А она ни на какой привязи не оказалась! Просто так, без привязи в конуре жила. Главное, говорят еще, что собаки шибко умные. Откуда там ума-то, в конуре жить? Ладно бы на привязи была – деваться некуда. А без привязи я б точно в дом убежал. Там и тепло, и сухо.

Как на меня скотина эта кинулась… ох, страху было. Едва успел на забор заскочить. И то за зад зубами куснула, портки порвала. Так Верка, когда портки зашивала, как на меня ворчала. А я-то при чем тут, спрашивается? Я сам себя, что ли, за зад укусил и портки порвал? Все Уголек этот, чтобы ему пусто было! Так ты иди, Угольку и высказывай, раз он такой умный. Мне-то зачем терпеть все это?

К среде Димка сдался. Даже отощал манехо от нервов, штаны на пузе держаться перестали.

– Вот, – говорит, – вам деньги, дармоеды. Только к шаманихе этой вместе пойдем. Прослежу там, чтобы все по закону было, а то знаю я таких дурней, как вы. Дураки вы все и уши у вас холодные. Облапошат вас – и ничего не останется. Ни денег, ни пользы.

А нам-то жалко что ли? Заметь – опять силком его никто не тащил, сам вызвался! Так потом, ежели чего, пусть на себя и пеняет! Явились мы к бабе той уже все вчетвером. Димка как окорока ее и бидоны увидел, так шары выпучил, даже заикаться начал.

– Я,– говорит, – за всех плачу. Давайте мне договор, квитанцию – все, как полагается.

– Извольте, – говорит шаманиха, – пожалуйста.

И ножичек достает. Крохотный такой, с ладонь. И острый – как бритва! Она этим ножичком – тиньк, и волосок прямо в воздухе пополам порезала. Затем палец себе уколола и давай кровью бумагу мазать.

– А это еще, – говорит Димка, – зачем такое?

– То есть как это – зачем? – отвечает шаманиха. – Ты ж договор с темной силой подписать хочешь. Ты ж не карандашом его подписывать собрался. Карандашом подписанный договор никакой магической силы не имеет. Такой договор только кровью подписывается, чтобы везде действие имел!

– Ой, не надо, – говорит он, – кровью. Я с детства уколов боюсь.

Побледнел мигом, сам как лист бумаги стал, да в обморок грохнулся, чуть пол своей тушей не проломил. Мы тут, под шумок, пятихаточку-то из всей суммы и тиснули. Которая нам на отметить причиталась.

– Это, – говорю шаманихе, – лишнее. Это вам без надобности. А вся сумма, о чем уговаривались – вот она, копеечка к копеечке. Все точно посчитано, как в аптеке, можете не проверять.

Та, похоже, не поверила. Машинку счетную достала, туда все деньги запихнула и давай жужжать ею. Мне даже как-то обидно стало оттого, что плохо молодежь воспитываем, к старшим никакой веры и почтения не испытывают. Да ежли б я в банк ходил, куда мне получку кладут, и там свои деньги на счете пересчитывал – со стыда бы сгорел! Людям доверять нужно.

Один только Колька доволен – шею тянет, на сиськи ее в вырезе зарится. Я поначалу пристыдить его хотел, а после одумался. Колька – мужик холостой, видный, в десантуре служил. Скоро сильно за тридцатник стукнет, а он все без бабы в хозяйстве.

А баба – вещь в хозяйстве крайне пользительная. Как кошка, только кошка мышей ловит, а баба – наоборот, как мыша увидит, так вопить начинает. Потому что не обучена баба мышей ловить и в ловле мышей бесполезная. Зато другую пользу приносит – полы помыть, пирогов состряпать, одёжу стирнуть. Да и деток без бабы, как ни пыжься, не сделаешь.

Как машинка жужжать перестала, достала шаманиха свечу черную. Черную-пречерную. Вот как Уголек у тестей в деревне, только Уголек клыки белые скалит, а свеча эта – вся, целиком черная. Потому что ни пасти, ни клыков у нее нету и скалить ей нечего. Подпалила ту свечу… ой, вонизьма поднялась. Смрад – его не только нюхать, смотреть на него тошно. Колька было рожу скривил, да Ильич ему поздатыльник отвесил.

– Ничего, – говорит, – вы, молодежь, не понимаете. Ежели оно противное – стало быть полезное. И чем противнее – тем полезнее. Избалованные вы все, оттого и хворые. Микстуры у вас с клубникой да с мандарином, вкусные – как лимонад. А вот у нас, при коммунистах, все микстуры горькие были, что полынь. Оттого и болели реже. Кто раз такую микстуру попробует – в жисть болеть больше не захочет. А вы, того и гляди, специально заражаетесь, чтобы побольше этой вкусной микстуры хапнуть, а потом пачками мрете.

Шаманиха Степану Ильичу подмигнула. Дескать, правильно все говоришь, дед, одобряю. Колька засмущался весь, раскраснелся, как рак. И засопел обижено.

Вдруг дымом все заволокло, потемнело. Колдунка давай руками махать да тарабаршину какую-то тараторить. Я хоть и не робкого десятка, на спор бутылку молока прокисшего выпил – и ничего мне не было, но и то беспокойно стало. Как бы плохого чего не вышло.

Димка тоже очухался.

– Кто, – говорит, – набздел, откройте форточку.

– Вы, – говорит шаманиха, – позатыкайтесь все, а то сосредоточиться не могу. Сейчас как наколдую не то!

Тут все языки-то и прикусили. Колдунство ведь наука малоизученная, не точная. Это в арифметике как не верти, а два плюс два в четыре складывается, пяти в жизни не получится. И угол прямой как кипел при девяноста градусов, так кипеть и будет, как оно с древности, с Пифагора повелось. До Пифагора люди совсем темные были, даже штаны шить правильно не умели, пока Пифагор не постановил, что справа налево штаны одинаковые должны быть, скак и слева направо. Голова был тот Пифагор! И в арифметике шарил, и в портняжном деле – тоже.

Короче, мы все рты позатыкали. Сейчас буквы где-нибудь в заклинанье своем перепутает – а ну как в лягушку кто превратится? Ладно б Димка – его не жалко. А