Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак
вырываюсь из его захвата и резко сажусь на кровати.
Царёв тоже приподнимается, опираясь на локоть. В полумраке его глаза блестят, а на
губах играет та самая раздражающая ухмылка. В свитере и штанах. Но всё такой же
здоровый, зараза!
— Ну и злюка же ты, крошка‑матрёшка, — тянет он. — А ведь я, между прочим, рисковал
жизнью — и всё по твоей вине.
— Я сейчас твою жизнь быстренько упрощу! — я не могу сдержать сарказма.
Подскакиваю с кровати и подхожу к шкафу, который заметила ещё до того, как меня
вырубило. Но я так и не нашла в себе силы открыть его. И очень даже зря! В нём
оказалось несколько одеял, подушка и даже постельное бельё!
Выкидываю всё из шкафа на пол — и через пару минут уже готово спальное место.
— Это сейчас что будет? — спрашивает Царёв, тяжело вздыхая и уже садясь на кровати.
— Спать собираюсь, чтобы твою царскую задницу не морозить своей лягушачьей шкуркой! —
шиплю в ответ и забираюсь под холодное одеяло.
— Ну что же ты такая сложная, а вроде маленькая, — и снова этот тяжёлый вздох.
— Тебе бы заткнуться, Царёв! А то я сейчас тебя вырублю, сгребу всё твоё добро и
укачу в закат! — огрызаюсь ему из‑под своего одеяла.
— Хотела бы — давно уже укатила, — хмыкает он, а потом в одно движение поднимается на
ноги и начинает раздеваться.
Мне бы отвернуться, смутиться, не смотреть. Я же девочка! Должна быть приличной,
воспитанной! Вы мне главное не наливайте — и будет вам счастье! Но нет же!
А этот Царёв будто специально начинает демонстративно медленно стягивать свитер,
футболку, бряцает бляшкой ремня, расстёгивает пуговицу и вжикает молнией. Штаны сами
падают на пол, а я почему‑то слишком громко сглатываю, смотря на ЭТО в трусах.
Широкие плечи, рельефные мышцы, несколько белых полосок шрамов и действительно
мощные, красивые ноги!
— Нравится? — Царёв будто специально смотрит мне в глаза и довольно усмехается.
— Ага, — киваю я. — А ещё я теперь понимаю, что в штанах у тебя точно был спрятан
пистоле или что‑то подобное.
— Поподробнее, — тянет Царёв и хмурит бровки.
Ой, Таня, заткнись! Ну жизнь тебя учит‑учит, а ты всё туда же!
— Штаны снял — и пукалка сдулась, — хмыкаю я. — Или это от холода он сморщился,
бедолага?
Царёв замолкает. Смотрит на меня несколько секунд, а я уже соображаю, в какую сторону
будет быстрее дать дёру: в дверь или окно!
Но вместо ожидаемого Царёв разражается смехом. А я… снова подвисаю, смотря на то, как
этот мужик выглядит в обычных трусах!
— Крошка‑матрёшка, тебе не говорили, что твой язык до добра не доведёт? — он
спрашивает всё тем же смеющимся голосом.
— А тебе не говорили, что слишком самоуверенным быть вредно для здоровья? — вопросом
на вопрос отвечаю я.
— Забавная, — улыбается он. — Оставлю я тебя, пожалуй, себе.
— Ты рискуешь не открыть глаза утром! — снова злюсь.
Но вместо ответа Царёв ложится на кровать и закидывает руки за голову, довольно
потягиваясь.
«Не смотри на него, Таня!»
И чтобы мой мозг не спорил с моим телом, я отворачиваюсь к стене.
— Может, всё же передумаешь, крошка‑матрёшка? — довольно спрашивает Царёв, а я молчу,
даже рукой накрываю свой рот, чтобы не отвечать. — Кровать большая. А я согрею тебя.
— Царёв, спи! — бурчу я. — Утром я уеду, чтобы не раздражать твою царскую натуру. И
не нервируй меня тоже!
— Как скажешь, — его голос звучит сонно, но с какими‑то странными нотками.
Через несколько минут его дыхание становится ровным. Он уснул. А я лежу,
прислушиваясь к шуму ветра за окном, и думаю: «Вот не сказочная ты героиня, Таня!
Тебе только громко плакать или метко бить! Но как же угораздило меня из одной
задницы влипнуть в другую?»
С такими мыслями я даже не сразу понимаю, что снова засыпаю. И вроде даже согрелась.
Вот только утром я открываю глаза и понимаю, что лежу на кровати под двумя одеялами.
Резко сажусь и дышу, как загнанная лань!
— Вот же зараза такая! Когда только успел?
Вылезаю из тёплой кровати и уже готова идти и ругаться, но нос улавливает
божественный запах каши и… оладушков?!
Спускаюсь со второго этажа и застаю Царёва возле плиты. Он ловко снимает пышные
оладушки, на краю стоит кастрюлька, из которой идёт пар, а на столе уже стоят две
кружки с чаем.
— Предлагаю сначала поесть, а потом уже я буду готов послушать все твои претензии, —
довольно произносит Царёв, стоя ко мне вполоборота.
— И кто сказал, что сейчас будут претензии? — спрашиваю и сглатываю вязкую слюну, а
на весь дом разносится совсем неприличное урчание живота.
— По твоему убийственному взгляду чую, — хмыкает он. — Хотя нужно сказать, проверку
ты прошла, крошка‑матрёшка.
— Проверку? — опешившая, я окончательно замираю, так и не спустившись с последней
ступеньки.
— Ну да, — пожимает плечами Царёв и поворачивается ко мне, являя наглую улыбку. — В
трусы не полезла. Член не трогала. Даже из‑под одеяла не выбралась, когда я снова
решил проверить точно ли определил твою двоечку.
— Ах ты, медведина ненасытный! — взвизгиваю я и осматриваюсь, чтобы найти, что
запустить в эту наглую рожу. — Я тебе покажу сейчас и двоечку! И член в трусах!
— Уймись, буйная! — хохочет он снова. Весело ему, заразе! — Ты всё равно не в моём
вкусе. Слишком мелкая, тощая. Да и… вообще, — он ещё и ложкой, которой только что
тесто накладывал в сковороду, обводит меня и кривит губы, будто и правда я для него
не меньше букашки. — У тебя же даже подержаться не за что.
И так это звучит, что я не сразу соображаю, что стою и не дышу. В своей жизни я
слышала многое. И всё это было приправлено самыми разными эмоциями от самых разных
людей. Но сейчас… отчего‑то в груди всё леденеет, будто туда только что жахнули из
пушки — только вместо ядра огромный снежок прилетел в голову.
— А, — киваю я, стараясь выдавить из себя улыбку. — Тогда всё хорошо. От завтрака,
пожалуй, откажусь. Не буду больше занимать твой дом. Как говорится, спасибо вашему
