Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь - Лина Мак
своей тупой башкой, как бык, что между рогов получил.
Так, медведя с сохатым пока отодвигаем на задний план — тем более здесь где‑то волк
ходит, а передо мной стоит мужик, который уже дважды за два дня отгрёб от меня.
— Сгинь, чудище. И у тебя что‑то горит, — киваю на печку, где от сковороды начинает
подниматься уже чёрный дымок.
— Вот же… — шипит и матерится Царёв, а я снова осматриваю дверь.
Перед глазами и правда плывёт. Если отпущу ручку, в которую вцепилась, — грохнусь.
Прикрываю эти самые затуманенные глаза, а через мгновение слышу грохот железа о
железо, ещё набор самых лестных слов о том, что я вроде бы и мелкая, а бью как
заправский мужик.
А дальше происходит то, чего я точно не ожидала и даже не планировала в ближайшем
будущем. Вот вообще ни капельки!
Меня вжимают в злосчастную дверь, а руки попадают в захват лапищ Царёва. А вот вторая
рука ложится мне на шею и задирает голову так, что я готова уже звёзды увидеть. Но
вместо этого прекрасного зрелища вижу рожу лесного человека, у которого на лбу уже
синеет пятно.
— Пусти! — дёргаюсь в его руках, но ничего не получается.
А точнее, получается, но совершенно не то, чего я ждала! Глаза Царёва темнеют так
быстро, что я успеваю только заметить, как он тяжело сглатывает, а в следующий миг
его зрачки уже заволокло темнотой!
А стоит мне понять, что же мне начинает так давить в живот, как по коже пробегает
дрожь, рассыпаясь миллионом мурашек. Или, может, это у него здесь муравьи в доме
водятся?
— Танюша, ты мне скажи, что непонятного в моих словах, что ты остаёшься? — его голос
низкий, рокочущий.
И вот попой чую, что этот медведь‑переросток сейчас не играет! Не напускает на себя
брутальность, а ещё…
Так, нужно быстро вспоминать весь мой словарный запас, который ещё вертится на
кончике языка, но всё идёт нахрен, когда Царёв проводит большим пальцем по линии
лица и кладёт его на жилку, которая бешеным кроликом пульсирует на шее.
— Доски, у которых не за что подержаться, не обладают особым интеллектом, знаешь ли,
— выдаю как на духу, но так и хочется треснуть себя по пульсирующему лбу ещё раз и
уточнить: «Откуда вообще эти слова взялись у меня?»
— Вот же незадача, — Царёв растягивает губы в улыбке, а я понимаю, что у меня и
сердце сейчас выскочит из груди!
Да ну нет! Таня, очнись! Тебе не может нравиться этот деревенский мужик, который
только и знает, что ружьё для зверья беречь да сочных баб тискать! Так же?
И чтобы понравиться, нужно как минимум что‑то испытывать к этому экземпляру! А я
ничего не испытываю! Ну если не считать желание убить его довольно сильной эмоцией.
— А я как раз‑таки умею управляться с досками любой сложности, — добавляет Царёв,
вырывая меня из мечущихся в панике мыслей.
— Сомневаюсь! — огрызаюсь уже больше на автомате.
Вот только Царёв слишком резко склоняет голову к моей шее, что я не могу сдержать
визг. Мне страшно, но как‑то по‑странному. Я три дня назад уезжала из дома, который
считала своим по‑настоящему, боясь. А здесь… От этого страха у меня приятно тянет
низ живота. До щекотки!
Шумный вдох у самого уха и усмешка, которую я чувствую на губах Царёва, просто
отрубает все инстинкты, которые клятвенно обещали меня защищать, пока смерть не
разлучит нас!
— Ты пахнешь мёдом и молоком, — окончательно севшим голосом хрипит Царёв, и я
чувствую, как его губы касаются бьющейся жилки.
— Нет! — снова взвизгиваю, но только кому это сейчас прозвучало, даже представить не
могу! Вариант — пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь только двое!
— Это ты сейчас кому сказала? — вопрос прилетает в самое ухо, а меня накрывает новой
волной страха.
Я боюсь себя!
— Царёв, я же слишком буйная, тощая и вообще не в твоём вкусе, — выдаю скороговоркой.
— И если ты сейчас не успокоишь свои проверочные инстинкты, то можешь быть
изнасилова‑а‑ан! — последнее снова визжу, потому что этот медведь одной рукой ловко
так подбрасывает меня в воздух, закидывая на плечо. — Больно! — кричу, потому что и
правда приложилась рёбрами о его кости.
— Сейчас всё исправлю, крошка‑матрёшка, — довольно произносит Царёв и с рыком шлёпает
меня по заднице.
— Поставь, где взял! — ору я и начинаю колотить его по спине и заднице — куда достаю.
— Всегда мечтал быть изнасилованным, — полностью игнорируя мои крики, отвечает Царёв.
— Надеюсь, ты сделаешь это качественно, крошка!
И я понимаю, что мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж.
Ну нет! Я не готова! Да и…
— У меня ноги волосатые! — ору дурниной, на что получаю громкий смех Царёва.
— Теплее будет по ночам.
— Я девственница! — кричу последнее, что приходит на ум, и, не удержавшись, всё же
бью себя по лбу.
— Вдова‑девственница? Я такого ещё точно не пробовал, — всё тем же довольным тоном
отвечает Царёв и заносит меня в комнату.
Он ловко спускает меня с плеча, но не даёт даже пола коснуться. Я повисаю на одной
его руке, и правда как матрёшка какая‑то. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в
его — только дикое, необузданное, обжигающее предвкушение. А довольная ухмылка на
губах запускает у меня бешеный приступ слюноотделения.
Мы молчим, и только наше дыхание, которое смешивается где‑то на середине пути,
разносится по комнате, будто подстёгивая каждого из нас!
— Я есть хочу, — шепчу еле слышно, так как слюна во рту не даёт говорить нормально.
Вот‑вот и закапает изо рта!
— Я тебя сейчас накормлю, Танюша, — хмыкает Царёв, и меня срывает…
Глава 11
Глава 11
Хотя не так! Нас срывает одновременно!
Губы встречаются где‑то на полпути. А от удара зубов в голове простреливает новой
вспышкой боли. Но я не могу остановиться.
Мои пальцы уже на затылке этого медведя — прочёсывают коготками кожу, а по телу
разливается рык Царёва. И он с такой силой пробегает под кожей у меня, что
складывается впечатление, будто это я только что рычала!
Его рука, которая только что нагло сжимала мою попу,
