Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп
журчание воды
Во время безмолвной медитации звук гонга раздается несколько раз. Затем в уникальном ритме звучит металлический гонг в форме облака, а также деревянный барабан, возвещающий об окончании утренней медитации. Звук гонгов и барабанов не только пробуждает сонных послушников или молодых монахов, но и помогает пробудить внутреннее прозрение монахов, ведя их к состоянию просветления, или сатори по-японски. Все монахи начинают в унисон петь священное писание в рамках утренней службы. Окружающая обстановка и атмосфера настолько безмолвны, что можно очень отчетливо расслышать звуки ветра и журчания воды.
– Сёю Ханаяма, «Zen: Sound & Silence»
(буклет к пластинке Nippon Phonogram)
Джон Кейдж испытал глубокое влияние лекций Дайсэцу Судзуки, который вел занятия по дзен в Колумбийском университете в Нью-Йорке с конца 1940-х до конца 1950-х годов. Биограф Кейджа Дэвид Ревилл писал в книге «Ревущее безмолвие», что «учение Судзуки оказало поразительное влияние на Кейджа. Он чувствовал, что оно катапультировало его в концептуальную и эмоциональную зрелость». Что касается собственных мыслей Кейджа по этому поводу, то масштаб влияния очевиден из его описания лекций: «Судзуки никогда не говорил громко. Когда погода была хорошей, окна открывали, и самолеты, вылетавшие из аэропорта Ла-Гуардия, время от времени пролетали прямо над головой, заглушая всё, что он говорил. Он никогда не повторял то, что было сказано во время пролета самолета».
Пока мы со скульптором звука Максом Истли гостим в квартире Ёсихиро Кавасаки в Кобе, он ставит нам свои записи садового звукового инструмента эпохи Эдо (1603–1867), который называется суйкинкуцу. Это большая каменная чаша, установленная над еще более крупным перевернутым горшком. Горшок вкопан в землю и встроен в подземную дренажную систему из камней. Капли, поступающие из бамбуковой трубки, собираются в чаше, а затем падают в резонирующий резервуар с водой внизу. «Люди могут услышать тишину, — говорит Кавасаки. — В этом вся суть». Сгорая от желания прочувствовать эту суть, я отправляюсь в Киото в компании помощницы Кавасаки, Каны Кобаяси, которая устраивает мне стремительную экскурсию по дзенским храмам, каменным садам, садам мхов и кондитерским. В замке Ниномару, первоначально построенном первым сёгуном Токугава Иэясу в 1603 году, мы оставляем обувь на полках у двери, чтобы бесшумно ступать по знаменитому поющему угуису-бари — «соловьиному полу». Созданная для того, чтобы обнаруживать присутствие убийц-ниндзя, эта искусная конструкция из скоб и гвоздей под половицами, кажется, скрипит только тогда, когда движется кто-то другой, оставляя у меня жутковатое ощущение, будто я плыву по приливу грез Хироси Ёкои.
Но главным событием этой однодневной поездки в Киото становится сад Дзуйсюн-ин и его суйкинкуцу. Сменив обувь на зеленые садовые сандалии, мы идем через сад к водному колокольчику. Звук этот крошечный, настолько тихий, что нам, оглушенным созданиям современного мира, приходится пользоваться бамбуковой трубкой для прослушивания. Этот бамбук добавляет характерный фазовый гул резонанса, возникающий в цилиндрической трубке (то самое «море», которое мы слышим, приложив к уху морскую раковину); после недолгого вслушивания в чистые, редкие колокольные тона случайных капель, звенящих в подземной камере, все слуховые ощущения обостряются. Мы сидим в саду около часа, едим зеленое желейное лакомство, пьем японский чай и наблюдаем за кормлением рыб. Этот покой открывает путь к умиротворенному состоянию ума. Телесные рецепторы настраиваются на мерцающую микросферу вокруг: бабочка, садящаяся на мох, редкие капли воды, гудение насекомых, блики водной ряби на бамбуковых шестах, скрежет инструмента старухи, выпалывающей сорняки на тропинке. Прыгают гигантские карпы и с плеском шлепаются обратно в декоративный пруд. Громко хлопая крыльями, порхают птицы, лавируя между бамбуковыми каркасами, установленными для придания ветвям и листве деревьев изящных форм. Каркает ворона. Всё это окружение было тщательно спроектировано так, чтобы вызывать подобное состояние души. Еще несколько минут назад мы шли по шумной городской улице. Но этот сад — эстетический, медитативный конструкт, инструмент настройки, который ненадолго отодвигает суету переднего плана на периферию картины и вместо этого фокусирует внимание на мимолетных узорах света, тени, цвета, запаха, звука и тишины.
Суйкинкуцу часто строили рядом с уличным туалетом. Чтобы завершить медитацию на природу и телесные функции, на выходе можно было омыть руки водой, собравшейся в каменной чаше, и послушать ее деликатный звук. Земной и одновременно возвышенный в своем восприятии ускользающей красоты, Дзюнъитиро Танидзаки, автор книги «Тайная история князя Мусаси», так описывал удовольствие от созерцания природы в старомодной японской уборной: «Там с каким-то особым чувством интимности внимаешь каплям дождя, которые падают с карнизов и деревьев, омывают подножие каменного фонаря, освежают мох у плит дорожки и уходят в землю». Это размышление — лишь одно из многих удовольствий, скрытых в его эссе об эстетике «Похвала тени». Написанная в 1933 году, эта книга запечатлела кризисный момент, когда подобная утонченность, уже увядавшая под безжалостным светом технологий, была почти полностью раздавлена последствиями агрессивного японского национализма, послевоенного американского влияния и грубой коммерции, пришедшей вслед за восстановлением экономики. Танидзаки полагал, что технология звукозаписи, изначально разработанная на Западе, непригодна для фиксации японской музыки — «музыки сдержанности, музыки атмосферы». В неловком порыве собственных националистических склонностей он, тем не менее, демонстрирует тонкое понимание неспособности технологий запечатлеть и воспроизвести саму суть тишины или неуловимый эфирный диалог тихого звука и акустического пространства. По иронии судьбы, увлечение Японии технологиями потребительского аудио (hi-fi) и музыкальных инструментов мало что сделало для восстановления этого баланса или для защиты уникальных качеств неевропейских ладов и систем настройки от единообразия октавы. Танидзаки совершенно справедливо считал, что громкоговоритель умаляет одни аспекты звука, выпячивая другие. Даже самые уединенные уголки Киото не избежали этой участи. В храме с садом мхов звучит записанная на пленку флейта сякухати, а в чайном домике сада Дзуйсюн-ин установлен кассетный магнитофон, чтобы во время чайной церемонии воспроизводить сделанную Кавасаки запись суйкинкуцу.
Пиша об эстетической восприимчивости японской эпохи Хэйан (IX век) в книге «Культура дзен», Томас Гувер отмечает: «Красота пленяла тем сильнее, чем очевиднее была неизбежность ее гибели». В стране технологий и электроники, какой стала современная Япония, это отношение,
