Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

как всегда у Пушкина, с большой изобразительной точностью, – описание того, как Германн входит в спальню, идет за ширмы, видит за ними узенькую железную кровать, дверь, лестницу, ведущую в комнату Лизаветы Ивановны, и возвращается обратно. Мы пропускаем эти строки, потому что, хотя это и очень интересно, и здесь тоже можно сделать довольно поучительные выводы относительно характера отступлений у Пушкина и манеры ведения действия, но все же этот маленький абзац нам не так интересен, как следующий.

Итак, Германн обходит спальню, видит обстановку. Дальше идет следующий абзац: «Время шло медленно. Все было тихо. В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать – и все умолкло опять. Германн стоял, прислонясь к холодной печке». Сколько кадров вы здесь видите?

С места. Один кадр.

Μ. И. Ромм. Да, здесь в зрительном ряду только один кадр: Германн стоит, прислонясь к холодной печке. Все остальное он только слышит: «В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать – и все умолкло опять».

Часы у старой графини были не очень точные – звонили одни за другими, одни далеко, другие близко, разными голосами. И это, конечно, дает поразительное ощущение течения времени. А в кадре – Германн, который стоит, прислонясь к холодной печке. Дальше идет описание его состояния:

«Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое». Это, я бы сказал, авторское примечание к крупному плану. Вслед за тем Пушкин пишет: «Часы пробили первый и второй час утра – и он услышал дальний стук кареты». На экране у нас держится все тот же кадр, а в звуке – час, потом два, потом дальний стук кареты. Дальше следует:

«Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки»… Меняется здесь кадр или нет?

С места. Меняется: карета подъехала, остановилась.

Μ. И. Ромм. Посмотрим, что дальше пишет Пушкин, и, может быть, найдем ключ к этой фразе.

«Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса, и дом осветился». Все это, очевидно, как я понимаю, дается с точки зрения Германна, который слышит. В кадрах же— Германн и кабинет с его точки зрения.

С места. А как дом осветился?

Μ. И. Ромм. Дверь открыта, вы помните, что ранее зала и гостиная были темны. Через открытую дверь Германн видит мелькнувший свет, слышит топот ног, голоса, колеблющийся, движущийся свет и тени (после фразы «дом осветился»). Очевидно, свет этот приближался, потому что следующая фраза: «В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла и опустилась в вольтеровы кресла».

Итак, что же было в кадре? В кадре был Германн и, с его позиций: кабинет, темная дверь, сначала где-то на улице стук кареты, затем звук опускаемой подножки. Голосов еще нет. Потом топот ног, мелькнувший свет, еще какой-то топот, какие-то голоса, свет делается ближе, ближе, вбегают три старые горничные и, наконец, входит графиня и опускается в вольтеровы кресла. Если бы это было иначе, то Пушкин бы написал, как графиня входит в дом, идет по лестнице и т. д.

Впрочем, можно врезать и кадр подъехавшей и остановившейся кареты: он выделен в отдельную фразу. Но мне кажется, что точнее – ни на секунду не отходить от Германна, ибо Пушкин впредь все повествование приковывает к нему.

Дальше:

«Германн глядел в щелку» – мы возвращаемся к крупному плану Германна, который уже не стоит, прислонившись к холодной печке, а глядит в щелку ширмы. Затем— двоеточие и следует то, что он видел: «Лизавета Ивановна прошла мимо него. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто, похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел».

Значит, все это построено в изобразительном ряду таким образом, что вы все время видите Германна и через щелку – кабинет. Пока идет Лизавета Ивановна, вы забываете о графине. Германн глядит в щелку, провожает взглядом крупно видимую только на мгновение Лизавету Ивановну. Затем в звуке – шаги по лестнице, а в кадре – снова окаменевший Германн.

Дальше идет очень интересный абзац монтажа крупных планов.

«Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы». Сколько здесь планов?

С места. Один.

Μ. И. Ромм. Нет. Вспомните: первый – графиня стала раздеваться перед зеркалом. Вы видите, очевидно, и трех горничных, и графиню, и зеркало, и всю обстановку. А после точки – следующий план: «Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик…» Это уже другой план – укрупнение.

Пушкину неприятно показывать, как раздевают древнюю старуху. Поэтому, когда началось это раздевание, он показывает только самое его начало и сразу уходит на крупный план головы графини: руки снимают чепец, снимают парик. Вы видите голову, а что в это время происходит с остальным туалетом, как расстегивают платье, расшнуровывают корсет – это не видно. Вместо этого идет следующий план: «Булавки дождем сыпались около нее». Что в этом кадре? Пол. Таким образом, вместо того чтобы показывать весь процесс раздевания, Пушкин сразу целомудренно уходит на пол и показывает поток булавок, который дает возможность понять, сколько приспособлений и всевозможных фурнитур снимается с графини: сыплется дождь булавок, три проворные горничные где-то наверху что-то расшнуровывают, снимают. Дальше: «Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам». Снова пол.

Значит, сначала голова, а затем ноги – вот что дано в кадрах, а самое раздевание не показано. К ногам упало платье после того, как посыпался на пол дождь булавок. Дальше, после точки:

«Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета». Так как дольше держать в кадре ноги Пушкину уже трудно, он переходит к Германну, к параллельному действию, и на взгляде Германна минует последовательные этапы раздевания. Итак, крупный план Германна и затем: «Наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна».

Таким образом, при помощи чисто монтажного хода, в одной монтажной фразе, в пяти кадрах – общий план, где начинается раздевание, крупный план головы, план пола, падающих булавок, крупный план ног, где падает платье, и план Германна – Пушкин показывает весь процесс раздевания: его верх, его низ и его отражение на лице Германна, а затем дает графиню уже в более благообразном виде: в спальной кофте и ночном чепце, – это монтажная точка фразы.

Подобное построение очень поучительно для нас – это тонкий, чисто монтажный