Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Как раз в этой детали Пушкин и проявляет себя как великий реалист, в этих деталях и заключается зерно, на котором выросла вся русская литература: поразительно точное ощущение правды. Хотя вся повесть фантастическая, романтическая, в целом еще далекая от русской классической реалистической прозы, но в ней эти элементы великой правды есть.
В самом деле, чем Пушкин гений? Тем ли, что у него такое словесное, звуковое совершенство? Или такое совершенство видения мира? Или такая поразительная жизненная философия? Или такая контрастность детали?
Все в нем, очевидно, гениально, и все это применимо к нашему искусству, этим мы богаты.
Разобранный нами кусок из «Пиковой дамы» самим автором написан настолько, так сказать, «монтажно», с такой ясностью видения, с такой точностью обрисовки в каждой фразе пределов видимого мира, что, по существу, режиссеру остается только строго следовать за автором.
Подобных примеров в высокой литературе можно найти немало. В сценарном письме тем более должны бы встречаться образцы, в которых авторская воля выражена в точной кинематографической форме.
Но не всегда так бывает Большей частью режиссер вынужден, имея литературную основу произведения (будь то рассказ, повесть или специально написанный сценарий), сам решать вопросы кинематографического оформления материала.
Если взять большинство публикуемых сейчас сценариев, – хотя бы в комплекте журнала «Искусство кино», – и прочитать их один за другим с монтажных позиций, легко убедиться в том, что в этих сценариях, по существу, не предлагается никакой кинематографической системы построения эпизода. Там излагается только содержание эпизода, дается перечень реплик в пьесоподобном или повествовательном виде, бывает приблизительно очерчено место действия либо сделано несколько авторских отступлений, которые посвящаются пейзажу, описанию погоды или внешности героя, – и все. Действие в его кинематографическом существе фактически не определяется, – это предоставляется целиком режиссеру: решай как знаешь. Любой эпизод такого сценария можно строить остро, монтажным путем, снимая на крупных планах, на столкновении глаз, губ, дрожании рук, но можно строить его и на бесконечных панорамах: и то и другое не будет противоречить изложению данного эпизода и нисколько не нарушит авторского замысла, который не выражен точно, не представлен кинематографически.
Между тем хорошая проза всегда отличается таким детальным видением мира, такой точностью ощущения в каждом отдельном отрывке, что режиссер вынужден стать в положение точного выполнителя авторской воли.
Разумеется, не все авторы обладают такой четкостью видения, не у всех можно почерпнуть такие точные уроки монтажных построений, какие свойственны Пушкину. Многие большие прозаики, дающие в своем письме очень интересные, поучительные образцы построений, применимых в кинематографе, тем не менее не могут быть даже умозрительно перенесены на экран без крупных изменений. Разве что у Толстого вы еще обнаружите кое-где столь же законченный внутриэпизодный монтаж, эту малую монтажную драматургию, которая характерна для Пушкина. Но Толстой как бы живописует крупными мазками. Если допустимо сравнение с живописью, то живопись Толстого в общем похожа на те полотна, которые очень уж близко рассматривать нельзя, потому что вблизи становится видно: здесь мазок обнажен, фактура шероховата. А если отойти чуть дальше – возникает поразительная картина. Пушкин же пишет, как Леонардо да Винчи: его творения можно рассматривать в лупу, и, чем тщательнее анализировать его прозу, чем подробнее разбирать каждую его фразу, тем больше обнаруживается в ней скрытого совершенства, тем точнее вырисовывается форма, тем детали делаются более ощутимыми, и вместе с этими деталями начинает вырастать и целое. Так написана «Мадонна Литта» и так же – «Пиковая дама». Поэтому для внутриэпизодного монтажа, для того, чтобы приучить себя к элегантности развития действия, к точности, изяществу и скупости деталей внутри эпизода, самый поучительный писатель – Пушкин. А для более общих, более крупных решений по существу строения зрелища, по существу ведения монтажной драматургии, столкновения значительных по объему кусков и т. д. наиболее поучительным является Толстой.
Пушкин сплошь да рядом дает отрывки, которые можно рассматривать как типично построенные режиссерские сценарии. А Лев Толстой предлагает материал весьма кинематографический, весьма интересный, но требующий размышлений, требующий большого режиссерского оснащения при переносе его в киноформу. Впрочем, и у Толстого в ряде эпизодов мы обнаруживаем точный, продуманный монтаж.
Возьмем кусок из самого начала романа – кусок, в котором Пьер после приема у А. П. Шерер и беседы с князем Андреем приезжает на холостую офицерскую квартиру Анатоля Курагина, где Долохов на пари берется выпить бутылку рома, сидя на наружном откосе окна.
В этом эпизоде, так же как в разобранных нами эпизодах из «Пиковой дамы» Пушкина, обращает на себя внимание точное монтажное видение писателя, которое дает нам поучительный пример принципиально организации монтажа, прямиком связанного с идеей, заложенной в данном эпизоде.
Эпизод начинается так:
«Подъехав к крыльцу большого дома у конногвардейских казарм, в котором жил Анатоль, он (Пьер) поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался далекий говор и крик».
В этом абзаце мы можем отчетливо различить две монтажные фразы: первую, которая очевидно состоит из нескольких кадров, снятых с движения (Пьер поднимается на крыльцо, на лестницу, входит в открытую дверь), и вторую фразу, в которой перечисляются детали передней: бутылки, плащи, калоши; в звуке – дальний говор и крик.
Далее следует:
«Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышалась возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя».
Итак, Пьер входит в первую комнату и видит лакея, который допивает вино. Эта деталь введена для того, чтобы зритель отчетливо увидел: «ужин кончен». Одновременно он должен услышать: «гости еще не разошлись», ибо из дальней комнаты доносятся возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя. Эти звуки Пьер слышал еще в прихожей, но там, в прихожей, он еще не разбирал голосов и рева медведя. Когда он вошел из прихожей в комнату, звуки стали гораздо отчетливее, как подчеркивает Толстой. Это сделано для того, чтобы монтажным путем миновать проход Пьера через остальные комнаты. Резкое усиление звуковой симфонии (голоса, хохот, рев медведя) дает возможность Толстому переброситься прямо на самую дальнюю комнату, где молодые люди возятся с медведем. Переход делается через звук. Толстой не пишет, как Пьер миновал эту комнату, прошел вторую, пустую, и вошел в третью, где забавлялись друзья Курагина.
Сразу после того, как дано звуковое усиление, идет фраза: «Человек восемь
