Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Затем в разговоре с Н. К. Крупской (мы тоже очень долго с ней беседовали) были две фразы, которые нам особенно понравились и которые мы тоже себе заметили. И вот эти несколько фраз среди всей груды материалов определили в какой-то мере характер исполнения роли Владимира Ильича Щукиным.
Н. К. Крупская рассказала нам такой эпизод: однажды в Швейцарии, в эмиграции, они большой компанией гуляли в горах. Шел какой-то разговор, спор, как всегда, политического характера. Это было вечером. Внезапно они вышли из ущелья на какую-то горную площадку или обрыв, перед ними открылась огромная панорама Женевского озера и снеговых гор, освещенная лучами заходящего солнца. Зрелище было поразительной красоты. Все остановились, замерли и замолчали. Молчание продолжалось, может быть, минуты две, и потом вдруг Владимир Ильич сказал: «Сволочи». Это настолько не подходило к этой минуте, что Крупская спросила: «Ты о ком, Володя?» «Как о ком, о меньшевиках», – сказал Ленин. То есть он любовался закатом, но мысль о меньшевиках в нем не угасала. Даже красивый закат вызвал у него ассоциацию с внутрипартийной борьбой и с тем, что меньшевики – сволочи.
Это необыкновенно восхитило и меня, и Щукина, и здесь мы вдруг нашли какое-то большое единомыслие, которое даже неопределимо словом, может быть, – это необычайная сосредоточенность. Но ведь и сосредоточенность бывает разная.
И еще один факт из воспоминаний о Ленине помог нам. Ленин очень любил играть в шахматы и прекрасно играл. Одно время, тоже находясь в эмиграции, он увлекался шахматами, пока в один прекрасный день вдруг не сказал: «Больше играть в шахматы не буду». – «Почему?» – «Либо делать революцию, либо играть в шахматы, тут надо выбирать, это отнимает слишком много энергии». И с тех пор он к шахматам действительно не прикасался. Вы чувствуете, что в этих двух фактах вы устанавливаете что-то общее.
Когда мы осматривали квартиру Ленина в Кремле, это тоже нам много дало. Она была выгорожена в Совнаркоме. Это комнаты огромной высоты и страшно маленькие по размерам – бывшие помещения прислуги какого-то начальника судебного ведомства. Там была огромная кухня и маленькие комнаты. Вернее, одна комната, разделенная высокими перегородками на части. Столовая малюсенькая, маленький стол, буфетик. Там была еще одна дверь. Мы спросили, куда она ведет. Там была комната Марии Ильиничны, кстати, большая. Мы попросили разрешения заглянуть, нам позволили. Мы посмотрели и увидели высокую двойную дверь. И первая и вторая двери были обиты войлоком и клеенкой. Мы спросили, почему это? И Надежда Константиновна рассказала, что Мария Ильинична любила играть на рояле, Владимир Ильич очень любил музыку но она его размягчала, приводила в несколько сентиментальное настроение. Однажды он сказал, что не пришло еще время слушать музыку: «Она меня сбивает с толку». И он велел сделать вторую стенку и засыпать опилками, а двери обить войлоком, чтобы не слышать музыки. Тогда ему приходилось решать довольно суровые проблемы.
Ни один из этих случаев, как видите, в сценарий не вошел и войти не мог. Однако именно эти случаи дали Щукину то ощущение сосредоточенной воли, энергии, фанатической преданности своему делу, которые были свойственны Ильичу.
Но это – одна сторона. А вот какие вещи оказались нам полезными для определения второй, человеческой стороны Ленина.
Один факт рассказала Мария Ильинична. Однажды они ехали из Горок в Москву, и, когда доехали до мостика, шофер Гиль вылез и видит, что мостик подгнил, бревна перекосились и тяжелая машина вряд ли пройдет. Владимир Ильич тоже вылез, стал чесать в затылке как же проехать? Мимо проходил какой-то крестьянин из близлежащей деревни. Владимир Ильич подозвал его и говорит: «Слушай, отец, что же у вас мостик в таком виде?» Крестьянин говорит: «Да развалился». Ильич спрашивает: «Что же вы не почините?», а тот ему ответил: «А кому чинить, власть-то у нас, простите за выражение, советская, чинить некому». Ленин страшно обрадовался и захохотал, ему безумно понравилось это выражение: «Власть, простите за выражение, советская» Он сказал, что хотя власть и советская, надо позвать кого-нибудь, подложить бревна. Наконец мостик переехали. На заседании Совнаркома доклад делал Цюрупа о продовольственном положении. Ленин встает и говорит: «Что же делать, власть, простите за выражение, советская и хлеба не хватает». И в течение нескольких дней он в каждом удобном случае говорил: «Что же делать, власть у нас, извините, советская, придется сделать то-то или то-то». Эта вот почти детская обаятельная радость по поводу остроумного выражения крестьянина, который не представлял себе, что говорит с председателем Совнаркома, нам очень помогла.
Второй случай, который приводит Горький, нам тоже в этом отношении чрезвычайно понравился. Горький рассказывает, как они с Лениным ловили рыбу с итальянскими рыбаками: «Ленин учился удить рыбу с пальца – лесой без удилища. Рыбаки объясняли ему, что подсекать надо, когда палец почувствует дрожь лесы:
– Кози: дринь-дринь. Капиш?
Он тотчас подсек рыбу, повел ее и закричал с восторгом ребенка, с азартом охотника:
– Ага! Дринь-дринь!»
Вот вам вторая черта Ленина. И приведу третью, в этих же воспоминаниях Горького Ленин описан следующим образом:
«Когда нас познакомили, он, крепко стиснув мою руку, прощупывая меня зоркими глазами, заговорил тоном старого знакомого, шутливо:
– Это хорошо, что вы приехали! Вы ведь драки любите? Здесь будет большая драчка.
Я ожидал, что Ленин не таков. Мне чего-то не хватало в нем. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь – как-то слишком прост, не чувствуется в нем ничего от “вождя”. Я – литератор. Профессия обязывает меня подмечать мелочи, эта обязанность стала привычкой, иногда – уже надоедливой…
А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человек, потирая одною рукой сократовский лоб, дергая другою мою руку, ласково поблескивая удивительно живыми глазами, тотчас же заговорил о недостатках книги “Мать”».
И дальше Горький пишет, что Ленин, «…узнав, что автора решено привлечь к суду, сначала – поморщился, а затем, вскинув голову, закрыв глаза, засмеялся каким-то необыкновенным смехом; смех его привлек рабочих…».
То есть, очевидно, он засмеялся громко, очень весело, заливисто.
И последняя деталь: «Питанием… на съезде заведовала Μ. Ф. Андреева, и он спрашивал ее:
– Как вы думаете: не голодают товарищи? нет? Гм, гм… А может, увеличить бутерброды?
Пришел в гостиницу, где я остановился, и вижу: озабоченно щупает постель.
– Что это вы делаете?
– Смотрю – не сырые
