В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург

Михаэль Энде родился 12 ноября 1929 года в баварском городе Гармиш-Партенкирхен. Его отец Эдгар Энде был художником-сюрреалистом, за свои нонконформистские взгляды преследовался гитлеровским режимом и позже был назван «художником дегенеративного искусства».

Детство Михаэля было безрадостным: бедность, ссоры родителей, отсутствие внимания, страх перед нуждой. Михаэль Энде учился в гимназии, но прилежным учеником никогда не был и к обучению даже испытывал отвращение. Отрадой для мальчика были отцовские картины, которые переносили его в волшебный мир воображения, и друзья, например сын торговца табаком Вилли, ставший прообразом Бастиана из «Бесконечной истории». Другой друг будущего писателя, Матиас, вдохновил Энде на сочинение стихов.

В 1947 году Михаэль Энде переехал в Мюнхен, где начал самостоятельную жизнь вдали от родителей. Позже выиграл стипендию на обучение в школе драматического искусства. Параллельно с учебой исполнял небольшие роли в постановках, в том числе в собственных. Получив в 1951 г. диплом по специальности «актер сцены», Энде устроился в театр города Рендсбурга. Недолго прослужив там, он вернулся в Мюнхен, где вернулся к написанию пьес. В те же годы работал кинокритиком на радио.

Сказку Михаэля Энде я передаю в кратком изложении.

Человек уютно устроился на диске с горами, реками, лесами. Диск вращается в полусфере, вроде планетария, украшенного звездами и луной. Но вдруг небесный свод треснул и сквозь трещину глянула бездна. В бездне, ни на что не опираясь, стоит закутанная человеческая фигура, чем-то напоминающая Христа. И этот человек ни на чем зовет: «Идите ко мне!» «Я упаду, – отвечает человек на диске. – Ты обманщик, зовешь меня в пропасть!» Трещина за трещиной, весь мир человека разваливается. Человек цепляется за обломки, а закутанный зовет его: «Учись падать! Учись падать и держаться ни на чем, как звезды…»

Мы все цепляемся за осколки прежнего, укорененного в сознании мировоззрения, укорененных в сознании мифов и т. п. Стояние ни на чем – это, по сути дела, САМОСТОЯНИЕ. Умение держаться ни на чем есть не что иное, как МЕТАФИЗИЧЕСКОЕ МУЖЕСТВО. (О метафизическом мужестве – в приложениях к этой книге.)

О смешном человеке

И наконец, четвертый текст принадлежит Фёдору Михайловичу Достоевскому. Это «Сон смешного человека»[18].

Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я всё еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, – не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину. Ох как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет, не поймут.

А прежде я тосковал очень оттого, что казался смешным. Не казался, а был. Я всегда был смешон, и знаю это, может быть, с самого моего рождения. Может быть, я уже семи лет знал, что я смешон. Потом я учился в школе, потом в университете и что же – чем больше я учился, тем больше я научался тому, что я смешон. Так что для меня вся моя университетская наука как бы для того только и существовала под конец, чтобы доказывать и объяснять мне, по мере того как я в нее углублялся, что я смешон. Подобно как в науке, шло и в жизни. С каждым годом нарастало и укреплялось во мне то же самое сознание о моем смешном виде во всех отношениях. Надо мной смеялись все и всегда. Но не знали они никто и не догадывались о том, что если был человек на земле, больше всех знавший про то, что я смешон, так это был сам я, и вот это-то было для меня всего обиднее, что они этого не знают, но тут я сам был виноват: я всегда был так горд, что ни за что и никогда не хотел никому в этом признаться. Гордость эта росла во мне с годами, и если б случилось так, что я хоть перед кем бы то ни было позволил бы себе признаться, что я смешной, то, мне кажется, я тут же, в тот же вечер, раздробил бы себе голову из револьвера. О, как я страдал в моем отрочестве о том, что я не выдержу и вдруг как-нибудь признаюсь сам товарищам. Но с тех пор как я стал молодым человеком, я хоть и узнавал с каждым годом всё больше и больше о моем ужасном качестве, но почему-то стал немного спокойнее. Именно почему-то, потому что я и до сих пор не могу определить почему. Может быть, потому что в душе моей нарастала страшная тоска по одному обстоятельству, которое было уже бесконечно выше всего меня: именно – это было постигшее меня одно убеждение в том, что на свете везде всё равно. Я очень давно предчувствовал это, но полное убеждение явилось в последний год как-то вдруг. Я вдруг почувствовал, что мне всё равно было бы, существовал ли бы мир или если б нигде ничего не было. Я стал слышать и чувствовать всем существом моим, что ничего при мне не было. Сначала мне всё казалось, что зато было многое прежде, но потом я догадался, что и прежде ничего тоже не было, а только почему-то казалось. Мало-помалу я убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не примечать их. Право, это обнаруживалось даже в самых мелких пустяках: я, например, случалось, иду по улице и натыкаюсь на людей. И не то чтоб от задумчивости: об чем мне было думать, я совсем перестал тогда думать: мне было всё равно. И добро бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а сколько их было? Но мне стало всё равно, и вопросы все удалились.

И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть. Я возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может быть более мрачного времени. Даже в физическом