В начале жизни школу помню я… Размышления об учителях и учительстве - Евгений Александрович Ямбург

Царевич, прозванный Сутасомой, что значит «изливающим лунный свет», сидел в своем саду и готовился выслушать старого брахмана, пришедшего из дальних стран, чтобы сказать четыре своих изречения, плод всей своей жизни, своей мудрости. В этот миг раздались крики. Вбежал слуга и сказал: «Спасайся, Сутасома! Во дворец ворвался Калмашапада. (Это страшный царь соседнего государства, по преданию сын львицы и царя Судасы.) Он поклялся злым духам, что принесет им в жертву сто царевичей. Девяносто девять он уже поймал, а сотым будешь ты. Спасайся!» – «Оставь свой страх, – ответил Сутасома, – если ко мне пришел гость, я выйду навстречу». И он поступил так, как сказал.

Великан Калмашапада схватил Сутасому в охапку и унес в свое мрачное царство. Там не цвели цветы, не зеленели рощи и в воздухе стоял дым от погребальных костров. Но Калмашапада был доволен. Он отворил темницу, где томились царевичи, и сказал: «Сегодня у меня хорошее настроение. Просите у меня чего хотите. Я, может быть, выполню ваше последнее желание. А может, кого-нибудь и помилую». Царевичи упали на колени, и все стали просить, чтоб он их помиловал. И только один Сутасома ничего не говорил. «А ты чего не просишь, – удивился Калмашапада, – что, тебе жизнь не дорога?» – «Да нет, дорога, но у людоеда я ничего просить не буду, – ответил Сутасома, – но если ты поверишь мне в долг, я долг верну». – «Какой долг?» – «Отпусти меня на три дня. Мне жаль старого брахмана, который такое путешествие проделал, чтобы мне свою мудрость сказать. Я выслушаю его и вернусь». Калмашапада про себя улыбнулся и подумал: «Это всё хитрость. Ты, как и все, хочешь спасти себе жизнь». Но вслух сказал: «Хорошо, иди». Сотого царевича он всегда успеет поймать. Ему захотелось другого: «Пусть все увидят, что он человек как человек. А мне только и надо доказать, что других, каких-то особенных вовсе и не бывает».

Дело в том, что Сутасома все-таки пришел ровно через три дня. «Ты зачем пришел?» – мрачно спросил Калмашапада. «Как зачем? Я ведь обещал». – «Ну и что ж с того? Говорят, что ты правдив и мудр. Правдив – это правда, но мудрости в тебе нет ни капли. Кто отпущенный, чтобы жить, возвращается, чтобы умирать?» – «Ну да, это по звериной мудрости так выходит, – ответил Сутасома, – а по человеческой иначе…» – «Какая такая человеческая? Что это за особая такая мудрость?» – «Ты этого не поймешь. Людоеду она недоступна». – «Да как ты смеешь? Да я тебя…» – «Что, съешь? Так я за тем и пришел».

Калмашапада понял, что ничего сделать он не может, и сказал: «А если я тебе жизнь подарю, скажешь?» – «И не подумаю: ты этого не поймешь». – «А если всех тех выпущу?» – «И тогда не поймешь. Рассвирепеешь и наделаешь больше еще зла. Делай, что надумал. Ешь меня и всё. Ничего я тебе не скажу». – «Да разве какие-то изречения жизни стоят?!» – возмутился Калмашапада. «Эти изречения особые», – промолвил принц.

Калмашапада долго думал, а потом сказал: «Знаешь что, иди во дворец. Будешь там гостем. А через три дня я приду к тебе». Тут слуги забегали, стали приносить в пузатых блюдах всякие явства и говорят царевичу, что Калмашапада странно себя ведет, задумался и даже кто-то слезу у него видел.

Через три дня Калмашапада пришел и бросил ключи к ногам Сутасомы: «На, отпускай всех! И уходи сам!» – «И ты за это ничего не потребуешь?» – спросил Сутасома. «Нет». – «Тогда жди меня здесь. Я скоро вернусь и скажу тебе первое изречение брахмана».

Выпустив всех царевичей, Сутасома вернулся и сказал: «Только тот, кто делает добро бескорыстно, способен понять, что такое человеческая мудрость». – «Ох, Сутасома, до чего же она трудна, эта человеческая мудрость! Ведь проще было жить по звериной!» – воскликнул Калмашапада. «Может, вернешься к старому?» – спросил Сутасома. «Нет, это уже невозможно». – «Тогда слушай второе изречение: только тот, кто полюбил мудреца, способен понять его мудрость!» – «Значит, ты уже понял, что я полюбил тебя? Я готов служить тебе, возьми меня в свое войско начальником. Моя свирепость тебе пригодится. Всё мое тебе отдаю». – «Спасибо. Но если ты действительно хочешь самого трудного и всё мне отдаешь, то и выбери самое трудное». – «Я готов жизнь за тебя отдать». – «Ну, слушай теперь третье изречение: отдать жизнь один раз – это еще не самое трудное, самое трудное отдавать жизнь за того, кого любишь, сто тысяч раз». – «А как это?..» – «А надо жить так, чтобы каждый день побеждать в себе зверя». – «Но я это не могу тебе обещать: я все-таки сын львицы. Я рассвирепею, когда увижу кого-нибудь из твоих врагов». – «Тогда слушай четвертое изречение моего друга-мудреца: побеждать других – это звериная доблесть. Побеждать самого себя – вот доблесть человека… Ты, который понял человеческую мудрость, неужели не отважишься на человеческую доблесть?»

Рассказывают, что Калмашапада прожил долго и пережил Сутасому. Но каждое утро и каждый вечер он затихал, опирался на свою огромную палку и тихо говорил: «Так ли я живу, Сутасома, как ты хочешь? Доволен ли ты мной, Сутасома?»

Григорий Померанц прокомментировал эту сказку так:

Вторая сказка ближе к фактам истории. Никакой серебряной скрипки, никакой волшебной палочки. Только верность своей глубине и готовность на жертву, даже жизнью, ради смысла жизни.

Можно вспомнить царя Ашозгу, который приказал выбить на скалах по границам империи, что будет посылать за ее рубежи только миссионеров с проповедью милосердия и ненасилия. Или можно вспомнить об учениках, пошедших «голыми среди волков» проповедовать веру своего Учителя. Один из этих учеников написал тогда в послании к коринфянам: «Кто хочет быть мудрым в мире сем, тот будь безумным…» Безумие апостолов победило мирскую мудрость. Но, к сожалению, только внешне, символически.

Вера в голос скрипки стала предметом политики, то есть средством приручать варваров. И в результате стали крестить целые народы, не разбирая, кто действительно переменился сердцем, а кто остался каким был. Очередной калмашапада, приняв новую веру, под угрозой смерти заставлял покоряться других, и его объявляли святым, равноапостольным.

Одиноким в истории православия остался св. Амвросий Медиоланский, не впустивший в храм императора Феодосия, когда тот приказал перебить шесть тысяч жителей Солуни за убийство чиновника. Ведь «людоедов» пускали в храмы всех вер. Больше того, хуже того: калмашападство пускали в собственную душу, и споры о вере велись с яростью варваров.

Сказка о человеке перед пропастью

Третья сказка