Счастлив снаружи, счастлив внутри. Как построить жизнь мечты, ориентируясь на свои подлинные желания, а не навязанные стереотипы - Вера Александровна Дейногалериан

что страшно проявляться в соцсетях». Почему? Да потому что страшно брать ответственность. Что значит «проявляться в соцсетях» и почему это всех так пугает? Это значит быть лицом своего дела. Отвечать за него головой. Той самой говорящей головой из сторис. В точности как в прошлом любой владелец лавки отвечал за качество товара своим честным именем, написанным над входом в эту лавку.

Господский навык получать образование, как нам и завещал Владимир Ильич Ленин, массами уже освоен, а вот господский навык брать ответственность как был, так и остался привилегией всего лишь 1 % человечества. Массы желают получать блага аристократов, но пока не могут потянуть обязанность аристократов брать ответственность.

Плюс в нашем бессознательном засел глобальный исторический конфликт с трудом как таковым. Мы не пашем землю плугом, нашу работу облегчают роботы и медиа, но мы психологически, морально устаем и бежим от труда в прокрастинацию и саботаж, как если бы труд был по-прежнему смертельно тяжелым. Древние убеждения о том, что труд всегда непосильно тяжел (каким он был для не-элит веками), отбрасывают тень на любой труд – хоть умственный, хоть творческий или духовный. И создают у Недоросля с Нехочухой в бессознательном тотальное отрицание любых усилий, даже объективно и посильных. Потому что «А вдруг не получится?» – и тогда все увидят, что я самозванец. Тогда все увидят, что аристократ-то ряженый. Одна детская идентичность моей клиентки на вопрос о том, что страшного, если «А вдруг не получится?», так и ответила: «Тогда все увидят, что король-то голый».

«Блендерное» равенство и новая несправедливость

Восстание «рабов в морали» создало принудительную уравниловку, которая обернулась новой несправедливостью. Ее предельно точно сформулировал Ленин, требуя всю бедноту немедленно обучить управлению государством[74], что впоследствии у Маяковского стало тем самым крылатым: «Мы и кухарку каждую выучим управлять государством!» Выучили. Управляет. Беда в том, что никто не снял с кухарки ее прежние задачи: готовить, убираться и обстирывать, обслуживать семью, нянчить детей.

Боль новой, «блендерной» несправедливости отлично чувствуют все женщины, когда возмущаются из-за того, что им сегодня приходится быть универсальным солдатом: работать и зарабатывать, строить карьеру, брать ответственность и принимать решения, то есть быть еще одним мужчиной в семье, но при этом оставаться женщиной – по умолчанию рожать и растить детей, вести хозяйство. Еще необходимо быть красивой и ухоженной и развиваться, чтобы всегда нравиться мужчине, а иначе «Кому ты такая будешь нужна?». Вдумайтесь: исторически эти требования всегда были разнесены по разным сословиям. Дворянки были красивыми, ухоженными, читающими, музицирующими, интересными. А крепостные женщины работали, обслуживали быт, кормили дворянских детей, и никто не требовал от них в 40 лет выглядеть на 20: в 35 они уже были старухами и умирали, не дожив до 40.

Сегодняшние женщины чувствуют эту новейшую несправедливость и, за неимением господ для ненависти, ударяются в мужененавистничество, по старинке видя виноватыми во всем мужчин.

Но и мужчины не в лучшем положении: им по-прежнему по умолчанию нужно пахать и зарабатывать, кормить семью, но одновременно быть альфа-самцом из турецкого сериала; расти по карьерной лестнице, строить свой бизнес, быть успешным (потому что «Если ты не успешный, ты не мужчина»), но при этом быть романтиком, читать стихи, петь серенады, быть чутким, нежным и заботливым, с развитым эмоциональным интеллектом, помогать по дому, помогать с детьми, то есть быть еще одной женщиной в семье. И всегда находить для своей дамы сердца свободное время. Этот исторический процесс превращения мужчины в еще одну женщину, начавшийся после индустриальной революции, великолепно описал психоаналитик Луиджи Зойя[75] в своей книге «Отец». Пример такого бессознательного превращения – фотосессии младенца на руках мужчины с голым торсом, которые могут казаться очень милыми, но ровно до тех пор, пока мы не осознаем, что это имитация кормления грудью, а сам «прием кенгуру», контакт кожа к коже, – это ситуация из сферы отношений новорожденного с матерью, а не с отцом, которая, помимо прочего, призвана улучшать лактацию у женщины. Но этому уже не удивляешься после законодательного утверждения мужских декретов – чтобы оба пола могли побыть женщиной на равных.

Кажется, что в исторических масштабах мы наблюдаем путь к обретению Самости по Юнгу, только в коллективной форме, в масштабах всего западного мира: после фазы сглаживания архетипов (смешения сословий) закономерно идет фаза усреднения Анимуса и Анимы – мужского и женского начала. Следующим шагом, видимо, стоит ждать коллективное принятие Тени. Хочется верить, что он станет чем-то большим, чем та легализация смешных детских слабостей и пороков, которую мы видим сегодня, когда Нехочуха борется за право не брить ноги и растить лишний вес и хочет всех заставить уважать его посредственность.

Каждый в паре должен быть сегодня и аристократом, и прислугой, и деревней крепостных – еще и для своего избранника. И каждый этого пока не тянет даже при пособничестве роботов. И мужчина, и женщина, оба пытаются сбросить с себя рудиментарное внутреннее крепостничество. Мужчины борются за право остаться стратегами и не растворяться в быту и «мужском материнстве». Но часто сдаются под напором женщин и ложатся на диван растить брюшко, ныряют в гаджеты или в бутылку, а кто пассионарнее – в адюльтер. Женщины либо уходят в дело с головой и уходят из брака, либо остаются в браке и, сужая спектр задач обратно до рабоче-крестьянского норматива «дом – работа – дети», чувствуют, что предают себя, отказываясь от возможностей своей реализации (как от пожалованного дворянства, к которому они оказались не готовы), и ныряют в лишний вес и депрессию.

Двое в паре перманентно чувствуют несправедливость от взрывообразно возросших нагрузок, но не видят, где ее причины, и винят друг друга. Логические решения этой задачки не работают: на практике я постоянно вижу, что даже те пары, где обязанности поделены до абсурда поровну («Я мою посуду, ты выносишь мусор, я с детьми по средам, ты – по пятницам»), продолжают чувствовать несправедливость и несчастны.

Этим охотно пользуются инфоцыгане. О, эти великие собиратели налога на инфантильность! Как санитары леса чуют кровь, так инфоцыгане чувствуют, где боль аудитории. На почве острых гендерных болей растут союзы женщин, обиженных на мужчин, и союзы мужчин, обиженных на женщин. С большими вступительными взносами, разумеется, ведь мы помним, что инфантильность – это роскошь и возможность легитимно обижаться стоит дорого. И, к несчастью, далеко не всегда за право обижаться можно расплатиться лишь деньгами, часто психосоматической расплатой за обиды становятся серьезные заболевания.

Разруха не в клозетах,