Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем
Нам хорошо известно, что генетика предлагает биологам возможность разработать и применить формальную биологию и, как следствие, преодолеть актуальные эмпирические формы жизни, экспериментально порождая – но уже в опоре на совсем иные нормы – живых существ. При этом мы признаём, что нормой человеческого организма всё еще является совпадение с самим собой – до той поры, пока не наступит день, когда эта самая норма не станет совпадать с расчетами ученого, занятого евгеникой.
* * *
Если бы социальные нормы были столь же отчетливо различимы, как органические нормы, то люди сходили бы с ума в случае несоответствия им. Но люди не сходят с ума, а мудрецов не существует, поэтому социальные нормы надлежит изобретать, а не соблюдать. Понятие мудрости обладало смыслом для греческих философов, ведь они представляли себе общество в качестве органической сущности, которой присуща внутренняя норма, здоровье, мера, равновесие и воздаяние, – сущности, являющейся воспроизведением и подражанием всеобщему закону, который превращает множество отдельных существ в космос. Когда Уолтер Кеннон, современный биолог, озаглавил свою работу, посвященную органической регуляции, или гомеостазу [41], как Мудрость тела, он воспроизвел характерную для древнегреческого мышления тенденцию уподоблять юридические понятия медицинским. Разговор о «мудрости тела» предполагает, что живое тело находится в состоянии постоянного контролируемого равновесия, подавляющего любое нарушение, как только последнее возникает, – в состоянии стабильности, противостоящем любому внешнему воздействию; другими словами, предполагает, что органическая жизнь – ансамбль согласованных между собой функций, уязвимых и хрупких, но постоянно восстанавливающихся благодаря органической регуляции. Наделяя тело «мудростью», Эрнест Старлинг и Уолтер Кеннон вернули в физиологию понятие, которое медицина некогда экспортировала в политику. Однако Кеннон не остановился на этом и экстраполировал понятие гомеостаза в измерение социального, что было отражено в названии последней главы его книги: «Отношение между биологическим и социальным гомеостазом». Между тем анализ этих отношений – собрание трюизмов, характерных для либеральной социологии и риторики парламентариев, о необходимости чередования консерватизма и реформизма, в чем Кеннон видел своего рода компенсаторный механизм. Как будто такое чередование – далекое от того, чтобы быть результатом механизма, присущего, даже в зачаточном виде, любой социальной структуре, – не является выражением относительной эффективности режима, изобретенного с целью направлять и смягчать социальные противоречия, политической машины, спроектированной современными обществами с целью отсрочить, но не предотвратить превращение их текущих противоречий в кризис. Разве кризис – это не перманентное состояние, характеризующее любые общества индустриальной эпохи? И не в этом ли проявляется отсутствие у них способности к саморегуляции?
Регулятивные механизмы, для обозначения которых Кеннон ввел общее понятие «гомеостаз» [42], – явления того же порядка, что и «константы внутренней среды» Бернара. Это функциональные нормы организма, к которым можно причислить регуляцию дыхания исходя из уровня углекислого газа в крови, или поддержание постоянной температуры тела у животных и т. д. Хотя Бернар мог только догадываться об этом, сегодня известно, что при изучении упомянутых органических структур и процесса их возникновения необходимо учитывать и иные формы регуляции. Современная экспериментальная эмбриология поставила свои фундаментальные проблемы, столкнувшись с морфологической регуляцией, которая на протяжении всего эмбрионального развития обеспечивает целостность видовой формы, а также способствует устранению ряда повреждений. Таким образом, ансамбль норм, в силу которых живые существа образуют отдельный мир, подразделяется на нормы строения, нормы восстановления [reconstitution] и нормы функционирования.
Эти различные нормы ставят перед биологами одну и ту же проблему: как относиться к единичным случаям, демонстрирующим отклонение от видовой нормы или расхождение с ней в том или ином биологическом признаке – размере, структуре органа, химическом составе, поведении и т. д. Если индивидуальный организм сам задает норму своего восстановления в случае порока развития или несчастного случая, то что устанавливает норму для строения и функций вида в целом – строения и функций, которые невозможно уловить иначе, как через их проявления у отдельных особей? Механизм терморегуляции значительно различается у кролика и лебедя, у лошади и верблюда. Но как объяснить нормы, присущие каждому из этих видов, например кроликам, не сводя на нет те незначительные и частичные различия, что придают особям их уникальность?
Биологическое понятие нормального объективно определяется тем, насколько часто встречается признак, получающий такое обозначение. У любого биологического вида вес, размер, развитость инстинктов для определенного возраста и пола – это признаки, «нормальность» которых определяется по наиболее многочисленной группе в популяции, сформированной из особей, более или менее схожих при измерении. В 1843 году Адольф Кетле сделал наблюдение, что распределение человеческого роста может быть наглядно представлено благодаря функции ошибок Гаусса, выступающей предельным случаем биномиального распределения. Кетле различил понятия гауссовской средней величины, которую также можно назвать истинной, и среднего арифметического, хотя изначально они смешивались у него в теории среднего человека. Распределение результатов измерений по обе стороны от среднего значения гарантирует, что гауссовская средняя – истинная средняя. Отклонения от средней величины встречаются тем реже, чем они больше.
В нашем Эссе (вторая часть, глава II) мы постарались сохранить для понятия нормы значение, аналогичное тому, что есть у понятия «тип», которое Кетле попытался внедрить в свою теорию среднего человека после открытия истинно средней величины. Мы говорим об «аналогичном», поскольку это понятие выполняет схожую функцию, но имеет иное основание. Кетле интерпретирует регулярность [того или иного случая], выражаемую средней величиной, которой соответствует наибольшая статистическая вероятность, как следствие того факта, что живые существа подчиняются законам божественного происхождения. Мы попытались показать, что частота отдельных случаев объясняется порядком, отличным от сверхъестественного: их частота может трактоваться как актуальный или виртуальный критерий жизнеспособности конкретного адаптационного решения. Нужно полагать, что мы не достигли своей цели, поскольку Эссе упрекают как в отсутствии ясности, так и в необоснованно сделанном выводе: от посыла о частой встречаемости случая нельзя перейти к заключению о том, что он является наилучшим адаптационным решением [43]. На деле следует различать два вида адаптации, и смысл, который мы вкладывали в это слово, отличается от смысла, вкладываемого в него нашими критиками. Существует форма адаптации, которую следует воспринимать как специализацию [приобретение тех или иных морфологических или органических особенностей], направленную на разрешение конкретной задачи в устойчивой среде, однако такой адаптации угрожает любое случайное изменение среды [44]. Существует и иная форма адаптации, которая выражается через независимость от ограничений устойчивой среды, а следовательно, возможность преодолеть жизненные сложности, ставшие следствием изменения среды. Ранее мы определили нормальность вида стремлением к вариативности в качестве своего рода страховки или гарантии «от чрезмерной специализации, необратимого состояния, в котором нельзя проявить гибкость, тогда как в последней и состоит
