Нормальное и патологическое - Жорж Кангилем
Таким образом, сейчас едва ли требуется сильно настаивать на идее, что социальные органы, раз они взаимно выступают целью и средством друг для друга в рамках социального целого, не существуют ни друг через друга, ни через социальное целое, так как пытаются взаимно скоординировать свою работу. Хотя они и составляют организацию, внеположенность социальных машин друг другу мало отличается от внеположенности частей, из которых состоит отдельная машина.
Регуляция социального стремится стать органической регуляцией и подражает ей, тем не менее оставаясь механическим процессом. Чтобы отождествить соположение составных частей социального с тем, что могло бы считаться социальным «организмом» в прямом смысле этого слова, необходимо говорить о потребностях и нормах общества так, как если бы мы говорили о жизненных потребностях и нормах организма, не оставляя двусмысленностей, не укладывающихся в эту аналогию. Жизненные потребности и нормы ящерицы или рыб из семейства колюшковых в их естественной среде обитания выражаются в том, что эти животные абсолютно естественным образом живут в ней. В то же время человеческий индивид может проблематизировать и оспорить нормы и потребности конкретного общества, тем самым показав, что это не нормы и потребности всего общества. Уже этого будет достаточно, чтобы понять, в какой степени социальная потребность не имманентна обществу, а норма – трансцендентна ему. В конечном счете это красноречиво свидетельствует о том, что общество – очаг инакомыслия и антагонизма – довольно сложно полагать в качестве целого. Если индивид задается вопросом о целеполагании общества, то разве это не признак того, что общество – это плохо упорядоченный ансамбль средств, никак не связанных с целью, с которой отождествлялась бы дозволяемая структурой коллективная деятельность? В подтверждение сказанного мы могли бы сослаться на анализ этнографов, проявивших внимательность к разнообразию систем культурных норм. «…Ни одно общество, – говорит Леви-Стросс, – не является ни безупречным, ни абсолютно плохим в своей основе, каждое из них приносит своим членам определенную пользу с учетом осадка несправедливости, который остается примерно постоянным и, вероятно, представляет собой эквивалент некой инерции противодействия организационным усилиям» [32].
II. Об органических нормах у человека
При рассуждении о здоровье и болезни, а как следствие – о восстановлении после осложнений или о корректировке нарушений, терапевт заранее и с большой долей уверенности будет представлять то нормальное состояние, в которое ему предстоит вернуть организм. Тем не менее ему будет совершенно неведомо, в чем могло бы заключаться такое состояние, если мы рассуждаем об обществе и его «недугах». Именно в этом состоит важное различие между обществом и организмом.
В небольшой книге Что не так в этом мире [33] Гилберт Честертон изобличает политических публицистов и реформаторов, которым присуща склонность говорить о «болезнях» общества прежде, чем они предложат лекарства от них. Писатель называет это «медицинской ошибкой». Живое, блестящее и ироничное опровержение такого рода «софизмов» (как их называет сам Честертон) опирается на следующую общеизвестную истину: «…хотя могут быть сомнения в причине, по которой тело занедужило, нет никаких сомнений в том, в какое состояние его следует привести. <..> Медицинская наука довольствуется нормальным человеческим телом и старается лишь восстановить его» [34]. Если цель медицинского лечения не вызывает никаких сомнений, то дела обстоят совсем иначе, говорит Честертон, с социальными проблемами. Разговор о том или ином социальном «недуге» предполагает, что у нас есть хотя бы предварительное определение нормального социального состояния, тогда как на деле банальные поиски такого определения вносят раскол в ряды тех, кто озадачен им. Честертон пишет по этому поводу: «Социальный „случай“ представляет собой полную противоположность „случая“ медицинского. В отличие от нас, у врачей нет разногласий относительно природы здоровья, но они расходятся во мнениях относительно природы той или иной болезни» [35]. Общество обсуждает, что составляет его благо, в результате чего одни полагают недугом то, что другие рассматривают в качестве здоровья [36].
В шутках Честертона присутствует доля серьезности. Сказать, что «ни один врач не предложит создать новый тип человека с новым расположением глаз или конечностей» [37], – значит признать, что жизненная норма организма дается самим организмом, ибо она содержится в самом его существовании. Вполне верно, что врачи и не помышляют обещать пациентам большего, нежели возврат к состоянию удовлетворенности жизнью, которое отобрала у них болезнь.
Тем не менее реальность бывает куда комичнее, чем ее стремятся представить комики в своих выступлениях: пока Честертон хвалит врачей, соглашающихся с тем, что сам организм сообщает норму, определяющую особенности его восстановления, некоторые биологи начинают помышлять о возможности применить генетику с целью трансформации норм, определяющих человечество. Именно 1910 годом датируются первые выступления Германа Мёллера, генетика, впоследствии известного своими экспериментами по искусственному вызыванию мутаций. Доклады Мёллера были посвящены нравственному обязательству каждого гражданина воздействовать на себя с целью развития высочайшего уровня интеллекта, другими словами, культивировать [vulgariser] гениальность посредством евгеники. Мёллер говорит не о прихотях отдельного индивида, но о социальной программе, судьба которой показалась бы Честертону идеальным подтверждением его парадокса. В Выходе из мрака [38] Мёллер описывает социальный идеал, предполагающий построение свободного от неравенства бесклассового коллектива – коллектива, где техники сохранения семенной жидкости и искусственного оплодотворения позволяют женщинам, удостоившимся чести с гордостью – и всё это благодаря особому рациональному воспитанию – вынашивать и взращивать гениев, которые могут сравниться с Лениным или Дарвином [39]. В СССР, где эта книга и была написана, рукопись Мёллера была передана в высшие инстанции, у которых она, как предполагалось, должна была вызвать одобрение. Тем не менее работа подверглась строгому осуждению и критике, а русский генетик, выступавший посредником между Мёллером и верхами, попал в немилость [40]. Социальный идеал, который – как и генетика – был основан на теории наследственности, обосновывающей
