История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад
Монтень отдает предпочтение телу не только с точки зрения теории познания и антропологии, но также и с точки зрения эстетики. В отличие от современного естествознания, которое освобождает тело от души, он хочет вернуть телу поэтическую функцию, которая заключается в самопознании и самоопределении человека. Чувственное тело — это метафизический репертуар, который дает нам возможность выражать свои чувства и мысли. Труды Монтеня можно, по сути дела, обобщить стилистической формулой, которая называется «хиазм» (обратный параллелизм): «Текст тела» возрождается как «тело текста» в эссеистической метаморфозе. Согласно Старобинскому, «выразить тело — это означает на самом деле вернуться к источнику, насколько возможно выразить так много объектов — возможно, все, что можно сказать, — через тело».
Однако не все то, что является телесным, можно назвать плотским. Все проекты, которые Монтень предпринимает в своих эссе, могут считаться проектами и проекциями его собственного тела, отслоениями и выделениями телесного познания. В своих метафорах, связанных с испражнениями, он напоминает Рабле: «И здесь (лишь чуточку попристойнее) — такие же испражнения стареющего ума, страдающего то запорами, то поносом и всегда несварением» (Монтень, 469). Однако без помощи интеллекта выделения тела не смогли бы получить такую красивую форму, какую они обретают в «Опытах». И поэтому Монтень отдает должное взаимным услугам, которые оказывают друг другу тело и душа, и подчеркивает, что необходимо облагородить и то и другое одновременно. Он отклоняет дуалистический взгляд на человека и полагает, что нельзя «разрывать на части живого человека» (Монтень, 437). Тот факт, что жизнь во всем своем многообразии, антропологически и экзистенциально, основывается на «взаимных услугах», является, с моей точки зрения, одним из наиболее интересных представлений у Монтеня. Он редко мыслит в рамках «или… или», но чаще «и… и» — и идет еще немного дальше. Жизнь основана на дополняющих друг друга обстоятельствах, которые взаимодействуют, обусловливают друг друга и, возможно, нового человека.
Нельзя говорить о чувствах человека, не указав одновременно тех частей тела, которые их вмещают, и телесных движений, которые эти чувства провоцируют. Образы, которыми мы пользуемся, говоря о чувствах, — это часто метонимии, то есть такие образы, где часть обозначает целое, а в нашем случае — одна часть тела обозначает то, что эта часть вмещает или передает: так же действовали органы чувств гомеровского человека. Именно это делает сердце. И тогда оказывается — а это еще одно бесподобное открытие Монтеня, — что те слова и образы, которыми он пользуется, рассказывая о своем теле, оказывают обратное воздействие на тело и телесные ощущения. Когда язык воплощается в тело посредством языка тела, этот язык оказывает обратное воздействие на тело и формирует те чувства, которые тело может вместить и выразить. Язык, в особенности язык искусства, порождает ощущения, связанные с телом и приводящие тело в движение таким образом, что далее задачей языка становится их схватить и направить, сформировать с помощью новых языковых приемов, понятий и образов. Это можно назвать диалектикой или взаимными услугами. Как язык, так и чувства — беспрерывный изменяющийся поток. А образы так же многозначны, как изменчивы чувства.
Однако это еще не все. Тело более фундаментально, нежели язык и ощущения. Тело было до языка. Кроме того, тело — это то, что у нас общее, поскольку мы все существуем в телесной форме и воспринимаем мир с помощью органов чувств. Мы встречаемся как тела и воспринимаем друг друга как тела. Тело всегда идет впереди нас и рассказывает, кто мы есть, как это делает язык в устной речи. Ибо речь выражается голосом, и то, как мы говорим, придает определенную окраску ее буквальному и переносному смыслам.
ЭРОС И ТАНАТОС: ARS MORIENDI[50]
Может показаться, что для эссеиста самая трудная задача — выразить с помощью такого инструмента, как язык, телесные страсти и сексуальность. И если сексуальный пыл не так легко уловить и передать с помощью языка, это объясняется не только тем, что этот пыл представляет собой явление естественное, которое не подчиняется разуму, но также и тем, что сексуальность традиционно — табу для культуры. Монтень нарушает это табу и откровенно говорит то, о чем все думают, но никто не решается высказать вслух. Особенно это видно в его эссе «О стихах Вергилия» (книга III, глава 5). Монтень так живо пишет о сексуальности, потому что, по его словам, эротический огонь у старого больного человека (лет сорока с небольшим!) вот-вот погаснет. Тем не менее этот огонь вспыхивает на нескольких уровнях, в том числе как воспоминание или протест против потери самой большой радости в жизни, в надежде в последний раз более или менее непосредственно пережить сильные ощущения, которые поддерживают жизненный огонь (так что эрос угас еще не совсем).
Эротическую тоску Монтень превращает в языковую дилемму, выраженную конфликтом между сказать и сделать. Слова, по сути дела, — плохое утешение для человека, утратившего способность переживать эротическую любовь. Однако это слабое утешение — слова — Монтень искусно превращает в ключ к любви. Ибо сексуальность сама есть язык. Монтень сравнивает сексуальность с запрещенной книгой, которая становится притягательной именно из-за запрета. Такую книгу каждый мечтает приобрести и прочитать. И все имеют доступ к этой книге, ибо любовь — это скрытый язык, внутренние письмена, молчаливые слова, которые заложены в каждом из нас. Но выразить эту силу в состоянии лишь божественные музы и высокая поэзия. Поэзия — наилучшее средство выражения любви, и наоборот. Фантазия и вымысел дарят нам огромную ценность — любовь. Одна из главных мыслей Монтеня состоит в том, что язык может не только освободить любовь, но и придать ей особую
