Круглый год. Детская жизнь по календарю - Марина Костюхина

века мир русской природы при воспитании ребенка обладал безусловным приоритетом, в советских практиках 1930–1950‑х годов господствовал красный день календаря с его социальной тематикой, а для культуры позднего советского времени характерно предпочтение природной тематики, представленной в занятиях школьным туризмом и экологической деятельностью.

Настенный табель-календарь в школе выполняет роль календаря и плаката. «Календарь школьника (отрывной)» на 1959 год (Главполитиздат)

«Искусство слова» на отрывной странице

Словесным материалом для детского календаря служили произведения литературы и публицистики, специально написанные или переделанные для детей. Иногда это целые произведения (короткие стихи или прозаические миниатюры), но чаще отрывки из них, приуроченные к юбилеям классиков и детских писателей, историческим датам, временам года. Роль искусства слова в детских календарях куда значительнее, чем в календарях для взрослых, где господствует слово информативное.

Однако далеко не все в календарях для детей и школьников было «искусством слова»: пересказы и отрывки искажали тексты художественных произведений, а мозаичное соединение разнородного материала снижало качество их восприятия. Это относилось как к текущей литературе, так и к литературной классике, с которой в календарях особо не церемонились. То же происходило с познавательными текстами, упрощенными до примитивности. Практика разделения произведения на части с продолжением, как это часто делалось в периодике (журналах и газетах), в календарях не применялась. Приходилось считаться с тем, что формат календарного листа диктует особый стиль изложения материала, отличный от книжного или газетного. Вот почему не прижились в качестве основных авторов календарей детские писатели, зато нашли себе применение составители публицистических текстов, использовавшие в календарях для детей заготовки из советских газет. Жанрами для календарного творчества служили те же форматы, что и в газетах: приветствие, лозунг, передовица, песня, речь в стихах и т. д.

Газетными клише не брезговали и сами детские писатели, в том числе известные, рассматривая публикацию в календарях как способ участия в общественной жизни (призывы к этому звучали на всех писательских съездах)[103]. Краткосрочность календаря (год прошел – и выкинули) служила внутренним оправданием для тех, кто тяготился написанием текстов по случаю[104]. Неудивительно, что некоторые авторы никогда не перепечатывали свои календарные «шедевры». Но были и те, кто прославился как певец календарной поэзии и кичился подобной славой. Они с готовностью брались воспевать не только праздники и юбилеи, но и годовщины[105]. Участие в календарном стихотворстве было разновидностью «государева служения», которому отдавали дань такие большие поэты, как Владимир Маяковский.

Детские писатели общаются с юными читателями под портретом Сталина. Ленинград. Дом детской книги, 1953

Вас. Лебедев-Кумач. Мой календарь: Газетные стихи. М.: Сов. писатель, 1939. «Календарные» стихи Лебедева-Кумача – образец пропаганды для детей; среди них есть стихотворения, оправдывающие сталинские репрессии

Поэзия для детей обслуживала в первую очередь красные даты календаря, поясняя значение государственных праздников и формируя определенные эмоции по этому поводу. Хотя эмоции предполагались разные: от скорби (по поводу смерти Ленина или в память Кровавого воскресенья) до радости (в честь ВОСР 7 ноября или в День труда 1 мая), основной праздничный настрой подразумевал гордость за свою страну и выражение благодарности к тем, кто ее возглавляет (оба чувства описывались в единой связке). Поскольку даты календаря повторялись, чувства диктовались, а образы тиражировались, то трафаретов в календарной поэзии было не избежать. Это касалось как отдельных художественных приемов, так и типовой семантики календарных месяцев: январь стал новогодним, февраль – навсегда красноармейским, март – исключительно женским, апрель – навечно ленинским, май – трудящимся и победным, ноябрь – во веки веков революционным, а декабрь долгое время был привязан к Дню конституции. Советское и природное оказывались неразрывно связаны, как будто это заложено в самом мироустройстве[106]. Год виделся через устойчивую рамку дат, закрепленных в сознании советского человека календарем и выученными в детстве календарными стихами.

Календарные даты обслуживались в советских периодических изданиях не только написанными по случаю текстами, но и любыми, что были под рукой. Подгонка под календарную дату выглядела порой нелепо, но тон в периодике задавал именно календарь, а не литературный текст. Так, при подготовке предпраздничного октябрьского номера журнала «Огонек» 1961 года было решено привязать события в рассказе Виктора Драгунского «Рыцари» к 7 Ноября. В результате такой переделки младшие школьники готовят мамам подарки не к 8 Марта, как это было по уму и сюжету, а к дню ВОСР. События рассказа другого рассказа Драгунского («Ровно двадцать пять кило») были перенесены редактором из летних каникул на новогоднюю елку, так как готовился к печати новогодний номер журнала «Мурзилка»[107]. Сотрудники журналов руководствовались при этом самыми добрыми намерениями – опубликовать произведения талантливого детского писателя, не писавшего календарных текстов (в творческой биографии Драгунского таковых никогда не было).

Календарное творчество, заявившее о себе в начале советской эпохи, периодически переживает реинкарнацию – вновь и вновь появляются любители писать на тему красных дней календаря. Правда, нынешним авторам никак не удается вырваться из плена знакомых с детских лет образов и ритмов. Поэтому тексты к новым праздникам (например, Дню народного единства 4 ноября) пишутся сегодня по Маршаку и поются по Лебедеву-Кумачу.

Идеологическая ангажированность сочеталась в детских календарях с допустимой в реалиях советской жизни свободой. Дело не только в использовании эзопова языка, к которому вынуждены были прибегать советские писатели. Принцип альманаха, лежащий в основе календарных изданий, позволял редакторам сочетать различных по литературному ранжиру авторов. Это открывало дорогу в печать тем, кто не имел официального статуса детского писателя и не входил в обойму издаваемых Детгизом авторов (решающим для публикации было место в официальной иерархии Союза писателей)[108]. Еще до выхода собственных сборников новые авторы получали возможность публиковаться на страницах детских календарей, образуя неофициальное литературное содружество. В календарях увидели свет некоторые стихи Валентина Берестова, Эммы Мошковской, Ирины Токмаковой, рассказы Геннадия Снегирева и Виктора Голявкина, сказки Геннадия Цыферова и произведения других достойных авторов.

Ознакомление ребенка с календарным устройством мира не ограничивалось собственно печатными календарями. Еще до их появления в воспитательных и обучающих практиках была литература, рассказывавшая ребенку о содержании года, закономерной смене месяцев и календарных праздниках (например, годовые разделы в учебных книгах и хрестоматиях К. Д. Ушинского). Отечественные издатели XIX века выпускали книги и хрестоматии с типовым названием «Четыре времени года», и традиции таких изданий продолжились в советское время. Художественные и познавательные произведения, в них напечатанные, располагались в календарной последовательности и прочитывались как литературный календарь.

Широкое распространение в XX веке разных видов печатных календарей для детей и школьников не уменьшило популярности календарной тематики, напротив, ее стало намного больше. Поэты и писатели активно использовали календарную форму, популяризируя не только знания