Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Через тридцать лет после Габрио известный итальянский гуманист Джованни Конверсини да Равенна вновь воздал почести памяти мудрого короля. Хотя, в отличии от Габрио, сам Джованни не мог помнить Роберта, но 1380-х годах он служил при дворе правителя Падуи Франческо I да Каррара, где недавно проживал Петрарка, и встречался с учёными людьми, которые помнили как этого великого почитателя Роберта, так и самого короля[936]. Кроме того, около 1375 года Джованни приобрёл ряд манускриптов, ранее принадлежавших королю. Когда Людовик Венгерский в 1348 году разграбил королевскую библиотеку Анжуйской династии, он доверил её хранение отцу Джованни, Конверсино, служившему врачом венгерского короля. Конверсино отправил треть библиотеки в Северную Италию, откуда некоторые манускрипты в конечном итоге попали в руки Джованни. Это приобретение произвело на будущего гуманиста такое впечатление, что он включил эту историю в свою автобиографии, написанную около 1400 года[937]. Несомненно, вдохновлённый атмосферой падуанского двора и обладанием этих манускриптов, Джованни в своём, написанной в 1404 году, произведении Драгмалогия о предпочтительном образе жизни (Dragmalogia de eligibili vite genere) представил Роберта как образцового государя.
Это произведение представляет собой диалог между падуанцем и венецианцем, в котором автор разделяет предпочтение отданное падуанцем стабильному монархическому государству и тем возможностям, которые оно предоставляет учёным людям. Как утверждает этот падуанец, «когда Август был владыкой мира, Вергилий, Гораций и Овидий, всё ещё знаменитые в наши дни, и многие другие, оставшиеся неизвестными, благодаря его великодушию имели свободное время и средства для досуга. Позже, когда миром правил Юстиниан, благотворное гражданское право обрело форму и порядок. Незадолго до нашего времени король Роберт покровительствовал врачам, теологам, поэтам и ораторам, воздавая им обильные почести и награждая щедрыми дарами. Все, кто искал наград за изучение словесности, стекались в его королевство, и не напрасно, ибо оно было для учёных священной обителью»[938].
Джованни перечислил и других итальянских правителей-меценатов: Гвидо да Полента, покровителя Данте, и его внука Бернардино, покровителя Боккаччо; Джакомо да Каррара, который «с льстивой настойчивостью переманил от миланского тирана Петрарку в Падую», и к тому же самого миланского тиран Джан Галеаццо Висконти[939]. В другой своей работе, О любви к правителям (De dilectione regnantium), Джованни вновь сравнил ученость и меценатство Роберта с ученостью и меценатством его собственного господина, Франческо да Каррара[940]. Таким образом, Джованни включил Роберта в череду образованных правителей, простирающуюся от античности до его собственного времени. В конце своей жизни Джованни писал другу, что Роберт был «величайшим и образованнейшим королём, чьё знание литературы не имело себе равных»[941]. Таким образом автор предполагал, что неаполитанский король был не только недавним предшественником идеальных государей эпохи Возрождения, но, возможно, и превосходил их.
Портрет короля написанный Джованни, как и портрет Габрио, напоминает образ, который создавали сторонники Роберта при его жизни: все они восхваляли его меценатство и обширные познания, в том числе и в теологии. Однако светские и гуманистические тона портрета короля, больше отражают ценности существовавшие во время самого Джованни, чем документально подтвержденные качества Роберта. Хотя сам Петрарка отмечал незначительный интерес Роберта к поэзии, Джованни сделал короля великим покровителем поэтов и ораторов и если почитатели короля сравнивали его с библейским Соломоном, то Джованни считал его преемником Августа. Слово «мудрость» также не фигурирует в характеристике, данной Джованни: он называет Роберта litteratissimus (наиграматнейший) — подчёркивая обширную эрудицию короля, в которой теология присутствовала, но не занимала главенствующего положения.
Через тридцать лет после Джованни другой известный гуманист снова назвал Роберта образцовым государем, но на этот раз не за его просвещённое меценатство, а за практические добродетели: справедливость, благоразумие и могущество. Автором этого портрета был Пьер Кандидо Декембрио, секретарь герцога Миланского, а поводом к этому послужило требование Генуи вернуть Лигурийское побережье под контроль генуэзцев. Пьер презрительно ответил, что генуэзцы, вероломные союзники и непокорные подданные, не признающие доброго правления, когда оно у них есть. Разве они столетием ранее не сопротивлялись правлению короля Роберта?[942].
В память отцов наших, когда Роберт, великий и достопамятный король Неаполя, некоторое время правил вашим городом, и тот процветал под его властью, он был внезапно изгнан вами без всякой причины, кроме вашей обычной мятежной натуры. Какими же красивыми речами и какими доводами вы постоянно скрывая своё непостоянство, называли его нестерпимым тираном! Но когда он, во главе многочисленных войск, унизил ваших людей и наложил на вас железное ярмо, вся ваша болтливость обратилась в ничто. Впрочем, этот благоразумнейший король не столько стремился к вашему порабощению, сколько презирал вашу дерзость: ведь он добровольно оставив ваш город, и отдав его тем, кто искал власти или желал какого-либо другого правителя, вверг вас во власть и управление дьявола. И это было сделано правильно. Кто же ещё мог объединить столь разногласные и различные мнения?[943]
Для Пьера Кандидо, как и для Джованни Конверсини, Роберт был образцовым государем и предшественником современников самого гуманиста, но к 1430 году основа былого величия Роберта преобразилась. Роберт, которого больше не восхваляли за познания в теологи, эрудицию и меценатство, стал образцом проницательности. Будучи могущественным, даже суровым правителем, он, тем не менее, отличался сугубым прагматизмом и прекрасно понимал когда следует остановиться, чтобы избежать больших потерь. Благоразумие, которое отстаивал сам Роберт, теперь нашло полное признание, а мудрость, которую он считал высшей добродетелью, была забыта.
Эти авторы вовсе не выдумали образ Роберта на пустом месте. Если неаполитанский король казался им кандидатом на звание образцового государя, то это потому, что его правление содержало в себе зародыш качеств, которыми они восхищались: выдающееся меценатство, политическая проницательность, создание великолепного просвещённого двора. Многие историки выделяют эти черты как характерные для XV и XVI веков — эпохи, которая стала свидетелем расцвета придворной культуры, возросшего значения публичного имиджа и церемоний, а также признания, в частности, такими влиятельными авторами, как Макиавелли и Кастильоне, важности видимости над реальностью[944]. Авторы XV века адаптировали образ Роберта, чтобы тот лучше отражал эти изменения и их собственные вкусы, опустив некоторые аспекты его правления и слегка изменив другие. Но если они и восхваляли его как идеального правителя, то лишь благодаря преемственности, которая сделала его стиль правления им знакомым и достойным похвалы. В ответ на замечание, сделанное в начале этой книги, дальнейшая судьба образа Роберта как правителя свидетельствует о том, что многие действительно черпали вдохновение в жизни Неаполя после середины XIII века, несмотря на географические (Италия, Трансальпийская Европа), политические (монархии, города‑государства) и хронологические (Средневековье, Возрождение) границы
Это также свидетельствуют о том, что, не умаляя его практических достижений, образ Роберта стал его самым долговечным наследием для
