Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Я разобрала свои книжки, уложилась в комоде. Словом, я почти готова к отъезду…

Но ведь это же – нелепость!.. Сегодня – какой-то намек на кровь: в результате кашля. Посмотрим, что будет дальше, но, очевидно, придется искать другой службы. Вот-то хорошо! А то я там (на телеграфе) задыхаюсь – и в прямом, и в переносном значении слова. Какая-то слабость и усталость – в области грудной клетки. Просыпаюсь уже определенно с этим ощущением. Опять…

4 августа, суббота

Я определяю романтизм как отстранение от жизни – со всей сложностью ее фактов и явлений, со всем многообразием влияний, как жизнь в созданном воображением мире туманных мечтаний и неясных стремлений и желаний, в области расплывчатых снов и грез. Романтики негодны для жизни. Как известная переходная эпоха, как один из этапов развития – романтизм неизбежен и необходим в духовной жизни каждого. После начинается – как новая крайность, тоже необходимая – реализм, а затем – выяснение идеалов.

Но горе тому, кто слишком долго задержится на романтизме! Жизнь выбросит его из своего мощного течения, и – как бы он ни старался – после ему уже не войти в этот влекущий поток. Или уж нужен сильный волевой двигатель. А у романтиков воля слишком слаба. И это – один из характеризующих их признаков…

5 августа, воскресенье

Утро.

Я ничего не могу читать, ничем не могу заняться – пока Зина (сестра) разбирает эту «Рапсодию» Листа. Она («Рапсодия») так овладевает всем, что есть во мне способного заставить себя обратить, направить внимание на что-нибудь, что я уже не понимаю того, что читаю, перестаю сознавать, что я делаю, и в пальцах замирает всякое движение…

6 августа, понедельник

«…Нужно, чтобы каждый человек нашел для себя лично возможность жить жизнью высшей среди скромной и неизбежной действительности каждого дня…» (Метерлинк. «Сокровище смиренных» – «Глубокая жизнь»).

Осталось час с небольшим до ухода на дежурство. Но мне так худо что-то сегодня, что ничем не займусь сейчас. Настроение «последних дней перед учением» прочно владеет мною…

Все дни точно полны тишиной субботы и глубоким отдохновением праздника. В них есть что-то глубоко-поэтичное и какое-то познание правды – в связи с событиями, ушедшими на расстояние «наилучшего зрения». Всё, что случилось, стало ясно видным.

И всего яснее – перемена в собственном внутреннем мире. Только горем очищается душа, и что-то проясняется на ее горизонтах: после грозы или тихого, крупного дождя воздух дышит чистотой и свежестью только что омытой земли, и дали – четко и глубоко видны…

7 августа, вторник

Да, всё это так было. И если теперь я снова глубоко-убежденно повторяю: «Сердцу – другая дорога», – то эти слова имеют совсем не то значение, что в те мгновения, когда они вырвались…

Кажется, это было в пятницу (3 августа) (нет, в четверг (2 августа) – не помню хорошенько). Утром екнуло мое сердце: той стороной проходил Александр Николаевич (Гангесов). От известных ощущений – при одном взгляде на него – я еще не освободилась. Но это будет! Непосредственность эмоций уже отдалилась и бледнеет…

Вечером – (в) сумерки, первые осенние сумерки, когда небо делается густо синим и тайна наполняет своим внятным шепотом все уголки комнат, – пришла Лида (Лазаренко-Гангесова). Никогда она не ласкала меня так, как теперь. Мягкая рука гладит мне лоб и волосы, светлая головка приникает к плечу, или – тайком от других – ухо с крупным локоном прижимается между лопаток, и я слышу особенно четко биение собственного сердца…

И на всё это я не отвечаю ни одним движением. Голова – такая ясная, на сердце – боль, и кристальное спокойствие, и тишина – в душе…

Теперь я знаю, что занимаю определенное место в ее жизни, и, когда мы не встречаемся, это становится заметным.

– Я соскучилась по тебе, – говорит Лида.

– У меня есть Лида, которая о вас плачет – так плачет, что я уж и не знаю, как ее и остановить, – равнодушно сообщает Александр Николаевич (Гангесов)…

Я не верю ему, но Лиде мне нет оснований не верить. В тот вечер она была разговорчива, оживленна. Говорила об Алешиной (Деньшина) лекции, о его брате394, вернувшемся из плена, о Гогене и о Любе Шкляевой: это – сестра Валериана.

Я не удержалась – на замечание о том, что ей «донесли, что я была на свадьбе», сказала:

– Да, тут ко мне отнеслись совершенно самостоятельно, не побоялись ничьему влиянию… Но это было и всё…

Я не знаю, чего теперь хочет от наших отношений Лида. Прежней моей откровенности? Моей любви к ней «по-старому»?.. Откровенность… Она, конечно, будет. Только не в той форме – теплой доверчивости, интимной, ласковой обстановки «признания». Нет, – это просто будут сообщения…

По преимуществу эпическими будут обмены, даже когда дело пойдет о глубоко-лирических вещах. Лирика – как таковая – вычеркнута. Любовь – «как прежде», «по-старому»?.. И тут – нет. Всё глубоко изменилось…

И часто мы забываем, что старое никогда не возвращается и что всё пойдет гораздо лучше, если всё наше внимание пойдет на то, чтобы сделать как можно лучшими (по возможности – совершенными) создающиеся отношения, чем если мы будем стараться вернуть во всей полноте прежние. Что-то в нас самих постоянно изменяется. Может быть, и изменяется наш взгляд на наши отношения – в сторону наибольшего прояснения? Итак, старое никогда не возвращается!..

Вечером в пятницу (3 августа) мы виделись снова. Утром она (Лида) приходила только принести ветку душистого табака и три бледно-голубых (а молоденькие – совсем светло-зеленые) цветочка – с тонкой вырезной зеленью.

– А красные тут уже распускаются, – делая жест головой, прощаясь, проговорила Лида.

– Да, только они – такие печальные… Нынче нет цветов, а те, что есть, – такие бледные… И печальные…

– Это ты нынче печальная, а не цветы. Они – такие, как всегда…

И весь вечер потом мы просидели у них вдвоем – почти. Только дама какая-то приходила, да Володя с Александром Николаевичем (Гангесовым) вернулись потом с прогулки…

Что-то еще существует невыясненным в наших непосредственных отношениях. Это не странно, но непривычно – неловко… Впрочем, и этого нельзя сказать: столько переходов, колебаний – даже враждебного характера – было в развитии нашей странной дружбы. Никогда в ней не было устойчивого равновесия. И налаживаться всё вновь (будет) так трудно, тем более что я «к сожалению, так трудно» ко всему привыкаю…

Почему это Лидочка находит, что «к сожалению»? Ведь она сказала теперь, что это «наше дело» – в какие отношения мы станем с ее мужем, что это – «ее не касается»…

Если не брать во внимание, что когда-то было сказано:

– Вы должны быть друзьями, если я для вас обоих что-нибудь да значу, если я вам сколько-нибудь дорога…

Вот недавно-недавно – может быть, час тому назад – был Марусин (Бровкиной) Аркадий (Федорович):

– Маруся соскучилась. Она больна. Что же вы нас забыли?

– Сама больна. Хотела зайти вчера, да не удалось…

– Я спрашивал по телефону – сказали, что вы будете завтра с утра. Ну, Маруся говорит: «Пойдешь мимо – зайди!» Так – когда придете? Приходите сегодня!..

– А когда к вам удобнее?

– Приходите хоть в шесть! Кстати – и Саня Иванов будет…

Последнее мне совсем не нравится. Но лучше, когда предупрежден…

Сегодня я в состоянии писать до бесконечности. Но зачем? Многое невыяснено и непередаваемо. И теперь уже несколько раз я спрашиваю себя при каждом взгляде на эту тетрадь:

– Зачем я ее пишу? Ведь всё равно – это не вся я. Всегда есть, чего – даже при самом «пламенном» желании – не сумеешь, не сможешь высказать. Всегда есть, что скрываешь, даже не желая того. И существует еще нечто, стоящее «над-греха», то есть над всей совокупностью чувственных восприятий и движений мысли, для чего слова не имеют значения, что-то, «что даже не мысль», как говорит Метерлинк, и что никогда не отразится здесь…

Так – зачем же? Привычка, что ли, многолетняя? И не уничтожить ли мне в печке всех этих тетрадей (вот – неправильность согласования падежных окончаний!), как я сожгла под смущенную руку свой первый опыт дневника?.. Положим, сейчас не стóит – во всяком случае. Еще достаточно тепло. Подождем морозов…

Суббота, 11 августа

Вероятно, в среду (8 августа) была у доктора – Крестьянинова395. Произошла интересная сцена. Вхожу:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! Ну, как вы себя чувствуете? – и в глазах что-то пытливое: хочет на взгляд определить, какие произошли перемены?

А это Зина (сестра) была у него – недели полторы назад. Смеюсь:

– А я ведь у вас не была. Вы ошиблись!..

Взгляд еще пристальнее – и медленно: