Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Маруся (Бровкина) вчера (13 июля) сильно задумалась и стала тревожно-рассеяна – после сообщенных Борисом (Варовым) сведений об офицерах.

Была вчера она:

– Много новостей. Вот – пей чай, расскажу…

Она – невеста. Это имелось в виду сообщить мне тогда, когда я не пошла по приглашению. То есть неделю тому назад.

– Меня преследует (число) 13. Ты помнишь? Раньше. И теперь: 13-го (июня?) я получила предложение. Он (Аркадий Федорович)382 стал ходить каждый день. «Маруся, я поговорю с вашими?..» – «Не сметь!» Третий день – «не сметь!» Четвертый – «не сметь!» Наконец, говорит: «Это, наконец, неприлично. Они могут сказать: “Чего он торчит каждый день?”…» И правда: всегда – зайдет за мной, и идем куда-нибудь. А тут – придет, и сидим. Ну, на другой день приходит: мама одна дома. С ней, значит… А я – в свою комнату. Надо тебе сказать, что мне очень приятно!.. Наши относятся к нему очень хорошо. Маме он очень нравится. Вообще, она не одобряла мой вкус никогда, а тут страшно рада… Звонок – папа приходит к ним… Ну, папа говорит (слышу): «Конечно, для меня это сюрприз, я не думал, чтобы это было так серьезно, но… Я очень рад, вы мне нравитесь, и вполне одобряю Марусин выбор…» И правда, понимаешь, папа многих из моих знакомых не переваривал, выносить не мог, а к Аркадию всегда очень хорошо относился, с уважением: «Он – серьезный и милый человек…» И мне очень приятно. Ведь Аркадий – на чей взгляд как, конечно, а для меня – самый милый человек теперь…

Так и не удалось мне хорошенько переговорить с Марусей (Бровкиной). Народу у нас много. А урывками всё же узнала я, как всё это вышло. И что давно бы всё сказано мне было, да неделю – и родители не знали, неделю – дожди шли; была Маруся – а я на службе… И встретились: она от нас идет, я – домой…

Еще через неделю уговорились увидеться – заболела я (самолюбие мое) сильнее прежнего – и не пошла, не могла никуда пойти, а еще через неделю вот и узнала. Ведь время скоро идет – за хоть и постылым делом, да когда…

«Тот, кого облекаю я моим именем, плачет в этой темнице. Я вечно воздвигаю стены ее; и по мере того как она день за днем высится в небо, скрывается истинное существо мое.

Я горд высотой этой стены и замазываю песком и глиной малейшую скважину в ней – и теряю из виду истинное существо мое»383 (Тагор).

Вчера (16 июля), благодаря усердию латышей384, с трудом выбралась с дежурства – вокзал был оцеплен. Это так нелепо и так преходяще, но все-таки – почему-то холодно волнует. Может быть – самая нелепость?..

Во всяком случае, по дороге к Бровкиным захотелось лечь. И не двинуться…

У Маруси (Бровкиной) назначался день свадьбы. Так мне было их жалко – волнуются и не знают, на что решиться… События – самая нелепость событий – действуют на обоих угнетающе. Маруся почти плачет, а Аркадий серьезен и бледен. Похудели оба. И сидят понуренные, грустные… И так обидно и горько, больно и досадно – за то, что вместо света и радости у милых на душе такая тоска!.. «Обстоятельства»!.. Чтоб им пусто было!..

Они как-то хорошо, особенно хорошо любят друг друга. В их любви есть братская ласка и свежесть. А у него в душе много мягкости и задушевности отношений. За Марусей-то я это давно знаю. И у обоих за другого сердце болит. Подойдет к ней (Аркадий), погладит по голове, по щеке, прижмет к груди – и смотрит печально:

– Она уж сегодня поплакала немножко…

– Нет, что ж плакать?.. Не плакала, а горько было – не скрываю… «Немножко»!.. Молчит Маруся, а сама его за рукав держит…

Я бы хотела, чтобы меня так любили и я умела бы любить так, как любят друг друга Маруся с Аркадием Федоровичем…

Как это хорошо!.. Они-то хорошие – вот в чем дело!..

Я снова способна заниматься, то есть читать «Семейный университет» – и пр. Начала сегодня, но после такого продолжительного промежутка смогла прочесть только две страницы. И то!..

Я очень переменилась за это время. Очень сухо отношусь ко всему и всем… ...Фу, как палят! Вот уж пятый выстрел – и сейчас значительно ближе, чем все прежние. Пушечный. Ну, знаю: теперь – ружейные залпы, пулемет слышала на вокзале, теперь вспомнила и Петроградскую пушку (в Петропавловской крепости), окликающую полдень… ...Сижу в палисаднике – чувствую аромат левкоев, резеды и душистого горошка, дышу дыханием влажной, разогретой жарким солнышком земли… ...Ну, поиграли – да и будет! Чего еще нервных людей пугать?! (А сама – хоть бы чуточку испугалась!..) …Повторяю иногда:

Благословляю вас, леса,Долины, нивы, горы, воды!Благословляю я свободуИ голубые небеса!..385

А свободы-то и нет… Всё на службу – бессмысленную, мертвую – надо!..

…А все-таки: как полон воздух жизнью и тысячами голосов! Только на мгновенье забудь суматоху и нелепость человеческой повседневности – и оздоровляющие голоса природы услышишь, свежим воздухом живительным вздохнешь!..

Так вот: «Сердцу – другая дорога». Попробую ею пойти. Одиноко и – посмелей! Попытка – не пытка, а пораженье потерпишь – что ж? Не беда – пробуй снова и снова! Да поменьше живи для себя! Тогда и не будет невозвратимых, горючих утрат…

«Увы! В день, когда цвел лотос, мои мысли блуждали где-то далеко, и я не знал о том.

Моя корзина осталась пуста, и цветок остался незамеченным.

Лишь иногда грусть охватывала меня, и я пробуждался от моей дремы и чувствовал сладкий след какого-то благоухания в южном ветре…

Эта едва уловимая сладость томила мое сердце желаниями, и мне казалось, что это было жаркое дыхание лета, ищущего себе воплощения.

Я не знал тогда, что оно было так близко, что было во мне, и что эта совершенная сладость расцвела в глубине моего собственного сердца»386 (Тагор).

И думаю, и не могу придумать – куда пойти? Не в силах я пожертвовать жизнью этой (будущей) зимы бестолковому стучанью на (пишущей) машинке! Не могу! Всё возмущается во мне…

Теперь меня страшно занимает «школьный вопрос». Почитать бы что-то по этому поводу! О школах Америки, в Германии – как будто есть такие интересные школы, ушедшие от шаблона…387

Вчера (22 июля) в газете сообщение: восьмимесячные курсы по дошкольному воспитанию предполагаются388. Охотно бы поступила…

Марусина (Бровкиной) свадьба была в пятницу (20 июля). Венчались в гимназии. Я с большим интересом и каким-то особенным (трудно определимым) еще чувством простояла. Они оба как-то особенно просто и хорошо, с глубокой серьезностью отнеслись к этому событию и обряду (венчания). Да, мы еще слишком верующие, и обручения и венчания для нас – Таинства, в которые мы проникаем сердцем – с серьезностью и искренностью…

Сегодня в ночь стало страшно холодно – для середины июля. Моя сиреневая кофточка – для теплой погоды незаменима. Следствие – полная потеря голоса…

День – холодный, сырой, ветряный. Иссиня-лиловые и дымно-серые тучи нависли низко. Только к вечеру, перед закатом, ярко проглянул луч. Живым цветом солнца окрасился угол нелепого верха «Прогресса», изжелта зазеленели вершины тополей…

У меня ощущение осени – холодной, непостоянной. То – с яркими, свежими и солнечными днями, то – с дивными звездными теплыми вечерами, когда до полночи можно просидеть на открытом окне, глядя в тишину притаившихся густолиственных тополей, дыша влагой и ароматом табака, левкоев…

Впечатление осени, когда приехал из деревни и ждешь – коротаешь нетерпеливо последние дни перед учением. Голова жаждет работы, а ее еще нет. И хочется…

«Никто не может быть настолько низок и ничтожен, чтобы не иметь права на твою любовь и твою честность…» (Трёльс Лунд Ф. Небо и мировоззрение в круговороте времени. – Стоики)389.

Пришла с телеграфа – и даже не вымыла рук. Странно. Вспомнила об этом только после обеда…

– Отчего у вас болезненный вид? – спросил меня Демьян Иванович (Кулиш), когда я, поджидая Марию Раймундовну, спрашивала его о том, рано ли принести ему письмо, если надумаю отправить с ним в Петроград.

– Нездоровится, – ответила я.

Я была очень мало занята думами о своем виде. Гораздо больнее отозвалось на мне приключение в телеграфе. Ощепков сегодня изволил сделать низость. Застал Ларису Васильевну – за разговором по (служебному телефонному) аппарату (что запрещается) – и из мести (когда-то что-то она ему досадила) сказал Алпатову. (Это – комиссар.) А тот велел списать разговор и затаксировать, то есть взыскать стоимость разговора – как бы за частную депешу – в тройном размере. Это – нехорошо. Не по-товарищески…