Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

В гимназии вчера (27 июня) на вечере была. В пользу Марии Христофоровны (Китовской). Бегала, разливала чай. И пила, и ела – против обыкновения…

Концертные номера хороши были. Только – не задели нисколько…

Как странно: почему это, чтобы помочь человеку – надо пить, есть, слушать и видеть что-то, плясать? Как странно!.. И… нехорошо.

Около двух (часов дня) – обычный перелом: сердце перебой дало – ушла домой, легла, рассердилась на всех, на всё, на себя…

Что-то – как болит сердце!.. А день – такой душистый и свежий! Ночью была гроза, и ветер теперь напоен влагой и дышит тысячами ароматов. Хорошо!.. Только – почему-то сердце болит… «…Я слушаю в безмолвном изумлении.

Свет твоей песни озаряет мир. Дыхание твоей песни льется по небесам. Священный поток твоей песни разрушает все преграды и несется вперед.

Мое сердце жаждет соединиться с твоей песнью, но тщетны усилия моего голоса…»369. Р. Тагор.

Вчера (1 июля) из деревни вернулась. Два дня… Как много они значат!

Над молчаливым лесом тянулись, нависая, сырые облака. И плакали холодными, безотрадными слезами. И спешили куда-то по «бездорожью небес»…

Я открывала окно, и садилась, и забывала обо всем на свете. Без дум, без желаний сидела. Было так хорошо!.. Летели часы, беззвучно падая в вечность. А в открытое окно с легким шумом дождя вливалась глубокая тишина неоглядных полей. Лилась прямо в душу. И охватывала ее ощущением великого покоя, в котором нет ни радости, ни страданий – только глубокая безмятежная грусть…

Нет, я что-то не то говорю. Не так. Эта глубокая тишина полей зачаровала меня – и уснуло страданье. Теперь – тишина в душе и у меня. Глубокая тишина…

Завтра (3 июля) идти на работу. Как глубоко чужда мне эта работа! Какой бессмысленной и никому не нужной кажется она мне! Почему же люди делают ее так много лет – и ничего– ничего не говорят? Для чего нужно это стучанье на (пишущей) машинке? Для чего эта масса копий? Чья жизнь станет хоть на волос лучше, если все копии прочтут все адресаты? И чья душа улыбнется радостно и приветливо при виде синих копирок? Чье сердце забьется сильнее под стук клавиш? Кому даст счастье мое стучанье на машинке? Для чего же вечного эта автоматически-бессмысленная работа?!.

Да, но для живого дела нужны и живые люди. А что может дать для него душа, которая не в силах улыбаться? Сердце, где уснула ласка? Уста, на которых нет настоящих слов? Какая пустота!..

А Лида (бывшая Лазаренко) была, говорят без меня…

Когда мы шли домой, я нарвала цветов. Против желанья. По привычке. Но случайно они были полны значения – странного, связанного с внутренней жизнью. Я принесла малиновые гвоздики острого страдания, и дивный аромат его обесцвеченной тоски, золотой бокал последних слез разлуки – лютик, и сиреневые кукушкины слезки, и небесный взгляд милых, нежных – как воспоминанье – незабудок. И шелест сухих трав…

Какая глубокая тишина – в широком раздолье неоглядных полей! Какая охватывающая грусть, какая бесстрастная тоска – в шуме дождя и скитаньи сырых облаков!..

Ненормальной я, что ли, становлюсь?.. Но у меня нет ни одного живого движенья в душе, и сердце уже не в силах дрогнуть. А наружно я могу быть веселой, шумливой, могу смеяться и зло шутить…

Вчера (3 июля) в телеграфе я такой и была. Со мной все веселы были и улыбались мне. Только Евлогий Петрович (Ощепков) что-то почувствовал: сказал, что я злая, что его глубоко возмущает мое поведение…

– Что же именно?

– Да всё!..

Объяснить не захотел, когда я просила его об этом, так как «объяснение возможно только при сильном волнении в крови», а он «в эту минуту достаточно хладнокровен». Сказал, что я «должна всё понимать», а деточкой-то, ничего не понимающей, «прикинуться можно»… Впрочем, всё это было сказано после того, как я упомянула про Бориса (Варова) и о том, что он (Ощепков) мне так давно должен был сказать – относительно требований для экзамена на механика и надсмотрщика (телеграфа). А не сказал, видите ли, «по стратегическим соображениям»… Расстроил (он) меня и убежал, предварительно сказав, что меня «зарезать нужно за поведенье», несмотря на то что ему «всё всё равно», да еще сообщив, что его потребуют опять в Революционный трибунал370, так как он прострелил кому-то руку, но выстрел был нечаянный… (А я-то во сне видела, что в него стреляли.) И ничто меня не задело… Я не знаю, сердце у меня устало, что ли? Оно так вот глухо болит – и не в силах сильно и живо биться. И ни на что не отзовется, не откликнется. А тупо болеть не перестает…

Я сегодня опять буду злая, и смеяться буду весело и шутливо. Никому не надо знать, что у меня болит…

А меня измучила мысль, что я переупрямлю себя: всё неприязненное в себе подавлю и первая… ну, да!.. что тут такого?!. – первая протяну руку Александру Николаичу (Гангесову). И улыбнусь при этом – мило и ласково… И мы «будем друзьями»!.. О!.. Ну, конечно. Это так будет. Только – не на этих днях. Теперь – я еще не могу…

Конечно, я была шутлива, и у меня сидел Демьян Иванович (Кулиш). Мы смеялись, читали Ленино (Елены Юдиной) письмо. А Ло, конечно, дерзил:

– Вы – или пробка, или тряпка!..

И кончилось тем, что ушиб мне руку. Впрочем, мне не было больно. По крайней мере, раздражение помогло мне скоротать остальную часть дежурства…

Зато вчера (5 июля) я плакала – в Соборе. Мне тяжело. Душа погасла, и в сердце нет ни ласки, ни любви. Там нет тепла – оно захолодело, и мягкости в нем нет – зачерствело оно…

Но зачем же страдать другим – благодаря моему несчастью, в котором никто, кроме меня самой, не виноват? А Евлогий Петрович (Ощепков) – я знаю – страдает. А мне только себя жаль, значит – я не жалею никого, и самым близким мне людям приходится всего хуже. Это не пробуждает во мне жалости. Но делается еще тяжелее…

Скупые слезы нехотя ползут по щекам – иногда. Но вчера к ночи каким-то легким теплом издалека чуть-чуть потянуло…

Ведь это же должно переболеть! Вот – как зуб… Я не верю, чтобы сердце человеческое было «хрустальным». Не верю, чтобы оно могло быть «разбитым» – как говорил и думал Sully-Prudhomme:

Souvent aussi la main qu’on aime,Effleurant le cœur, le meurtrit;Puis le cœur se fend de lui-même,La fleur de son amour périt;Toujours intact aux yeux du monde,Il sent croître et pleurer tout basSa blessure fine et profonde:Il est brisé, n’y touchez pas371.

Да, «la main qu’on aime»372делает ушиб больнее, чем если бы ушибла рука того «qu’on aime pas»373, но, пожалуй, рукой «qu’on aime pas» и не ушибается сердце. Да, оно – «intact aux yeux du monde»374, и незримо плачет, и болит где-то глубоко– глубоко, но чтобы оно было «brisé»375 и чтобы оно «se fend de lui-même»376 – не может же этого быть! Ведь это же – живое: оно должно зажить!..

А у Ло? Что, если у него такое – «хрустальное» – сердце?.. Бедный мальчик! И его сердце плачет – только «tout haut»377. Может быть, это лучше…

Золотой кораблик луны качается на сиреневых небесных волнах. Влагою дышит вечер, и листы тихих берез, зыбкие, шелестят…

Зина (сестра) – у Маруси (Бровкиной). Вместо меня. Я не могу пойти. Никуда. К Зое (Лубягиной) зовет Милица, а я говорю спокойно:

– Не приду…

Что же делать, если я «не похожа на себя»?..

Как я устала!..

«Toujours intact aux yeux du monde…» Хорошо сказано!..

«Вспомните тот день, когда вы без трепета встретили ваше первое молчанье. Ужасный час настал, и оно предстало перед вашей душой. Вы видели, как оно восходило из бездны жизни, о которой не говорят, из глубин красоты и ужаса, – и вы не ушли от него. То было при свиданьи, на пороге разлуки, среди великой радости, у одра смерти, на краю большого горя…» «Поцелуи горестного молчания, – ибо чаще всего молчание целует нас в горе – никогда не забываются… Быть может, им одним известно, какие безмолвные и глубокие воды таятся под тонкой оболочкой каждодневной жизни; они приблизились к Богу, и сделанные ими шаги в сторону света не затеряются, ибо душа может не восходить, но никогда не падает…» «Вспомните эти минуты… и скажите, не было ли тогда молчание необходимым, не была ли ласка врага, вечно преследуемого, Божественной…»378 (Метерлинк).

Да, это молчание «восходит из глубин ужаса». Но надо далеко отойти на расстояние, чтобы прибавить: «…и красоты» – и чтобы решить, «не была ли эта ласка Божественной». Но пока оно действенно – душа кажется такой опустошенной, и ясно становится, что она «может не восходить»… (Приписка на полях рукописи – от 6 августа:

Тогда «молчание» было необходимым, и «ласка врага, вечно преследуемого, – Божественной». Да. Только благодаря им постигаются новые глубины правды и жизни…)