Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

– Скажите!

– Нет!

– Я не могу так! Нина Евгеньевна! Что такое?!..

– Да – после. Потом. Ведь уж больше ничего не нужно…

– Нина Евгеньевна! Так нельзя! Когда же? Сегодня мы с вами не увидимся. Я не узнáю. И буду не спать – и думать…

– А вы – спите и не думайте!..

– Я не могу! А мне это – вредно… Еще раз спрашиваю – ведь вы обрываете последние ниточки… Вы играете на моих нервах! Прощайте!..

– До свиданья!..

Вот так – наговорились…

Демьянка (Кулиш) смеется. Спрашиваю, что ему Евлогий Петрович (Ощепков) наговорил? Смеется – и отвечает уклончиво. Потом сидим и долго разговариваем о… телефонной брани. Уверяет, что я научусь. А я сомневаюсь… «Ну, – думаю, – вместо того чтобы “загладить”, до того расстроила человека, что в самом деле, пожалуй, спать не будет…» Немного позднее – (Ощепков) приходит. Не выдержал. Чуть задерживаю свою руку в его (руке):

– Вы зачем сюда? Говорили, что не придете…

– Надо вот – телеграфировать…

Взял бланки, снова пришел и сел на стол – за моей спиной. Наклонился, молчит. И я молчу. Потом начинаю: что за глупости он наговорил Демьяну Ивановичу (Кулишу)?..

– Вам какое дело? Вы слишком много на себя берете! Он нехорош для меня, для Волонихина, для Анатолия Матвеевича – нехорош, и мы его скоро отсюда выпрем!..

– Что за сердитый вид! А какая у меня просьба была!..

– Сами не хотите сказать… А радоваться нечему. Кто знает еще, что со мной через несколько дней будет…

– Мне надо было, чтобы вы меня проводили: надо было в один дом зайти, а одна я не могла…

– Вам опасность грозила? Почему вы мне не сказали по телефону? Я бы оставил всё и пришел…

– Да, вы были такой неприветливый. Я не решилась. А потом обошлось. И говорить не стоит. А вот лучше скажите, что вы Демьяну Ивановичу (Кулишу) наговорили?.. Да, а вы ведь не хотели сюда приходить? Зачем вы здесь?.. Я не хочу вас задерживать. Уходите домой! Вам спать пора…

– Пора будет, когда уйду. А сейчас – не хочу… Вот вы мной играть хотите – это так…

– Как кошка с мышкой – хотите вы сказать? Так, что ли: «Я – Мурлыка, посмотри-ка, гладкий, беленький какой! Мышка-норушка, приди-ка, поиграем мы с тобой…»?366

– Нина Евгеньевна, давайте помиримся!..

– Разве мы ссорились?

– Вы на меня всё что-то сегодня дуетесь.

– А кто Демьяну Ивановичу (Кулишу) наговорил глупостей? Он такой милый…

– Я не знал, что с вами надо надевать маску! Ко мне хороший тон не прививается. Полюбите нас такими… А в масках нас всякий полюбит. Не понимаю, наивная вы уж очень или глупая?

– Убирайтесь отсюда!.. Вам здесь нечего делать! Да вы и не хотели сюда приходить сегодня. Зачем вы здесь?..

– Вы мне нравитесь…

– Конечно!!

– Особенно – когда гоните…

– А я вот вам уши надеру скоро, если вы не перестанете глупости говорить…

– Только того и добиваюсь. Что? Обезоружил?.. Ну, давайте ручку…

– Вряд ли мы с вами будем жить мирно!..

Даю (руку). Но бедному приходится чмокнуть воздух. Я предвидела намерение…

Потом откуда-то порошок кокаина появляется, и я вознамериваюсь его отнять.

– Руки прочь! Успокойтесь, здесь слишком мало, чтобы отравиться! А дома у меня еще шесть порошков есть… Руки прочь! Потому что они у вас – крюки!..

За словами следует щелчок.

– Мы не в «капустку»367 играем! Слышите! Я вас сейчас уколю!..

Свертываю тоненькую трубочку из бланка и хочу ткнуть.

– Не надо, Нина Евгеньевна! Не делайте этого, предупреждаю!

– Да я и не задела! Хотите – булавкой? Есть – могу!..

– Нина Евгеньевна, не троньте! Вы не знаете, как волнует меня каждое ваше прикосновение. Не делайте этого! Предупреждаю… А впрочем… Всё равно – как хотите… Но тогда я не ручаюсь за последствия. Не ручаюсь. Говорю вам заранее…

Вот после этого и «заглаживай» – по Лидиным (Лазаренко) советам! И задумалась я над этим глубоко… Точно будто я над ним (Ощепковым) экспериментирую. Вижу, понимаю, что он чувствует, и правда – точно играю… Гадость какая! С моей-то стороны…

А ведь он – такой одинокий, милый, стосковавшийся по ласке – ребенок, что хочется его приласкать, «по головке погладить», отогреть…

Он – старше своих лет, и много жил, и много видел, и чувствовать он умеет – сильно и активно. На всё отзывается действенно-чутко. И… и я его все-таки очень люблю. Только – особенной любовью, как маленького ребенка. И жалею, и приласкать его хочется, и радость влить в его жизнь…

Он – ребенок, хоть и много жил. Противоречий много. А справляться я с ним не умею. И дразню, когда хочется сказать что-нибудь ласковое. А он говорит тихо и нежно:

– Ниночка, Нинусик, детка…

– Я не слышу, – говорю я, – вы непочтительны!

– Ниночка, – повторяет он, – будьте милой и славной! Ниночка! Я могу сказать еще и прилагательное, а потом – подлежащее и сказуемое… Ниночка!..

– Не поняла, – продолжаю я, затыкая уши, – лучше и не говорите!

– Нина Евгеньевна, я знаю, что я – нахал, но мне очень хочется слышать ваше фортепьяно!..

– Это не от меня зависит, я уж говорила об этом…

– А все-таки – неловко. Как у вас к этому отнесутся?..

И в ответ я рассказываю, что Катя сказала во время моей болезни: «Нинка, почему тебя никто не навестил? Плохо дело!.. Неужели об тебе никто не соскучился?..» – А вы сказали, что соскучился?

– Нет, ведь мне никто не говорил, что скучает без меня…

– Нина Евгеньевна, а когда пойдем в Александровский сад?

– Вот, если бы вы тогда пошли со мной – и в сад попали бы…

– Так разве ж я знал, что у вас такое намерение было?!..

В воскресенье (17 июня) я дежурила на машинке (на телеграфе).

Ната сидела в телефоне, и у меня было много гостей: Анатолий, Евлогий Петрович (Ощепков), заходили Волонихин, Иванов, еще кто-то…

И вот: сидим мы на столике у машинки (телеграфного аппарата) – я, Мария Раймундовна, Лариса Васильевна, телеграфистка из чужой смены, вернувшаяся из Петрограда, – и разговариваем. Посмотрела я что-то на телефон (телефонную будку): оттуда на меня глядит Анатолий Матвеевич – через стекла и улыбается. Что такое?.. У нас с ним никаких дел нет…

После, когда они все оттуда ушли, а я кончила свои длинные разговоры, прихожу к Нате, (а) она говорит:

– У вашей шляпы защитник нашелся. Ни за что не дал прикоснуться даже к ней!..

– А вы померить хотели? Ну – так как?.. Идет?..

– Да дотронуться не дали! – смеется она.

– Кто же это? – спрашиваю.

Она умолчала.

Я, конечно, знаю – кто. Вот защитник шляпы нашелся!.. Надо будет посвящать в рыцари ордена «Белой шляпы»… Это надо обдумать и при случае – подшутить. Да еще – церемониал посвящения разработать… Ах, пусть «мадригал» напишет!.. И вот, когда я ушла на ночное дежурство, была Лида (Лазаренко). А теперь я думаю-раздумываю: пойти мне сейчас к ней или нет?.. Завтра (20 июня) – баня… Если бы она (Лида) не пришла тогда, я бы и не подумала пойти: я боюсь, что там по мне не скучают, что меня там не нужно… У меня что-то нежное захлопнулось в душе, я не могу любить кого бы то ни было – так, как могла раньше. И капризничаю, и дразнюсь, и играю, и устраиваю «сцены ревности» – как называет Лида. Злая стала, негодная…

Только что побывал Борис (Варов). Видела его в первый раз, а он был у нас не меньше пяти (раз)… Надо бы попытаться устроить его к нам – надсмотрщиком или механиком. Поговорить с Ло368, или Кулиш подвернется. Спрошу… 4 часа 10 минут дня.

О, конечно! Без меня не только не скучно, а я совсем давно не нужна! В пятницу (15 июня) Лидочка обвенчалась с Александром Николаевичем (Гангесовым). Сегодня они уезжают в Сумароки. Я попала на прощальный, так сказать, обед. Но поняла только тогда, когда Аполлинария К. обняла меня и поцеловала…

Как больно и как трудно!..

Вчера (19 июня) все заметили мое настроение – как я ни пряталась. Перевощиков прямо пришел и сказал:

– Вы плакали, у вас горе?..

Евлогий Петрович (Ощепков) поглядел и заметил:

– У вас слезы на глазах! (Их не было.) Кто вас обидел? Кто посмел вас обидеть?!. Скажите, может быть, я смогу помочь?.. Нет?..

(Приписка на полях рукописи – от 28 июля:

– Я потеряла своего единственного друга… Понимаете? Разве вам не случалось терять близких?..

– Случалось…

– И не было тяжело?

– Но не так…

Я подумала:

– Ну, вы будете чувствовать то же и вспомните сегодняшний вечер, когда будете терять меня… – но не сказала.)

Худо мне… что-то. Никогда еще не было такого сильного упадка сил, как сегодня. Худо… Не могу!..

В гимназии вчера (27 июня) на вечере была. В пользу Марии Христофоровны (Китовской). Бегала, разливала чай. И пила, и ела – против обыкновения…