Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Как добровольно пойти, как согласиться вести классы, как решиться учить тому, чего хорошенько не знаешь сам?!. Говорят: «младшие классы», «поступают со средним образованием»… Нужды нет: ведь я-то знаю, что ничего-ничего не знаю!.. Те, кто «поступают», – значит, чувствуют, что знают, могут, значит – уверены в том, что дадут именно то, что нужно, что полагается, что полезно. А я вот – не знаю этого… И в то же время – так заманчиво это предложение!..

Говорят: «Праздники есть, лето свободное…». Да. И это. И еще: вот – один из видов живой работы, один из путей пробужденья в начинающих понемножку думать маленьких головках работы мысли и духа. Какую массу знаний, навыков, твердых взглядов, и убеждений, и чуткости надо, чтобы направить ее верно! Чтобы не подавить, не заглушить, не изуродовать… Ну так имею ли право я (абсолютная неустойчивость, если не полное отсутствие убеждений) взяться за это ответственное дело – при печальном наличии знаний самого предмета? Ответственное – не перед теми, кто побуждает меня за него взяться, не перед теми, кто назначит меня туда, не перед собой, наконец, а перед будущей умственной работой всех этих детских голов, которые мне будут верить.

Что, если будут сделаны непоправимые ошибки? Ведь невозможно же соглашаться, ясно видя свою собственную неосведомленность и неподготовленность!..

И в то же время – какая масса мечтаний, как подумаешь об уроках! Первые попытки выработки плана, полная самостоятельность распределения материала – хоть он вполне определен программой, живое творчество на каждом уроке…

И привлекает, и останавливает. Ведь нет никаких данных во мне – для живой работы…

Что делать? На что решиться?..

Но с телеграфом я кончу! Для удовлетворения моих личных потребностей у меня есть средства. На целый год я обеспечена относительно уроков музыки. И рисования. И – может быть – французского языка. А английский я возобновлю снова…

Голова кружится, как подумаешь, чем можно заняться, как только развяжешься с дежурствами!..

И вот вчера (19 августа), после ночного дежурства, так захотелось воздуха – город посмотреть! Ведь два месяца уж я не видела ничего, кроме дороги на вокзал, – погулять захотелось!..

Пошла проводить тетю – до Вертячих, по ее настоянию зашла к Зое (Лубягиной) – и не пожалела об этом. Мы пошли с ней гулять. Много обходили улиц – как хорошо и зелено на наших улицах!.. И говорили – о многом. Главным образом – о педагогическом пути. Она говорит:

– Я понимаю. Но ведь идут же смело – и только со средним образованием. Ведь Милица и Зина (сестра) были учительницами… Я как-то думала о вас… Так думала, что… Уж, верно, и вы почувствовали это. И хотела даже писать, чтобы вы шли. Ведь тут будет лучше – вы увидите, что пользу будете приносить. Общество будет другое, свое…

Пользу ли?..

Как бы то ни было, завтра буду писать прошения: и в Отдел народного образования, и об увольнении от службы…

Решаюсь на всё!..

Я видела такой тяжелый сон – (в ночь) на сегодня! Приходилось взбираться на холмики, опускаться в долины, в распутье переходить через сотни ручьев, скользя и увязая в грязи, подниматься в гору – почти отвесную или каменистую, где не за что зацепиться, ухватиться рукой… Так трудно это было!..

Проснулась – и точно в самом деле куда-то лезла: грудь болит…

У нас теперь такая суматоха: народу каждый день бывает – человек до десяти иногда.

В воскресенье (19 августа), когда я вернулась после гулянья с Зоей (Лубягиной), у нас сидели Таюха с Колей, Витя Широкшин – он с этого (дня) начал обедать у нас, Клаша с Сашей. Кто этот Саша – я не знаю; мы с ним познакомились у Плёсских – у Любы, в день рождения. Иной раз на нем – студенческая куртка, а иногда – солдатское пальто и гимнастерка. Единственное, что я знаю, это что он – Клавдин знакомый и мандолинист: в воскресенье они и играли у нас, да я не слыхала. Кажется, намерены были прийти и сегодня.

Еще кто-то был – да не припомню…

А вчера (20 августа) – у Бориса (Варова) перебывала вся его компания: Сергей Счастливцев, Зевахин, Покровский, Пуссет397– этот только что приехал из Петрограда, и я его не видела пока ни разу. Потом – Анна Андреевна, Хохлова, Зинаида Ивановна (Хорошавина), Юлия Аполлоновна (Хорошавина) приходила – сказала, что Иван Аполлонович (Чарушин) выпущен (из-под ареста), и Надя Т. с Колей… Эти пришли во время обеда, то есть когда у нас сидели и Витя, и Михаил Ильич – фамилии не знаю, он обедает у нас вот уж около недели…

Я теперь – точно после продолжительного отсутствия – чувствую себя дома: вот – дали «льготу», и все люди, что приходят к нам, проходят и перед моими глазами…

В воскресенье (19 августа) Саша и Клавдия приходили играть (музицировать), но я не слыхала музыки: вернулась – они уже пьют чай. Только, когда все ушли, Зина (сестра) снова стала разбирать взятые у них вещи (ноты). И я подыгрывала – одним пальцем. За мандолину…

Маленькая лампочка тихонько горела на фортепьяно, и стены – над диваном и в углу – были облиты мягким отсветом. Стало так уютно!.. Я почувствовала вдруг себя совсем дома – и пригрелась… Давно не испытанное ощущение…

Израилев398 – соборный протоирей (был короткое время преподавателем «Закона Божьего» в гимназии – уже без меня) расстрелян, и Пестов399 расстрелян тоже – бывший несколько лет назад Городской голова. И еще кто-то… Тетя пришла и сказала. А отца Василия арестовали…

Такое чудное утро сейчас! Такое дивно-осеннее утро! Цветут левкои и душистый горошек, резеда напоминает о себе, и «пачкуносы» стоят такие гордые под солнцем – все в темно-бордовых пятнышках и с такими бархатными пыльничками-ожерельями. Подсолнечники не мигая смотрят на солнце и следят за ним – от востока до заката. Небо – ясно-голубое, и в темно-зеленой листве сада зажигается уже осеннее золото…

Жалкий человек…Чего он хочет? Небо ясно,Под небом места много всем,Но беспрестанно и напрасноОдин враждует он. Зачем?..

Николая Николаевича (Варова?) освободили, слава Богу, на днях… Вчера (21 августа) они были у нас. Он, Серафима Никаноровна и Коля. Как у Николая Николаевича ослаб голос и как дрожит! Прежде его слышно было на всю квартиру – если он говорил, не повышая голоса. А Коля стал таким красавцем!.. Как больно было всем!.. Когда узнали, что он – член Советов, а теперь – не будь этого – Николаю Николаевичу не быть бы на свободе. И у судьбы иногда есть логика…

Сегодня у меня особенно болит легкое, и утром кашель откликнулся серо-желтоватым комочком…

А написать прошение об увольнении все еще не могу. Рука не поднимается. Теперь, когда надо держаться за место, когда «лишние» 100 – 200 рублей ни в каком случае не могут назваться лишними. Больно, так слабо и тягуче – больно…

1 час (дня).

Наконец, собралась – и написала прошение в Отдел народного образования. Пошла. Тетя вызвалась меня проводить. Ну и – конечно – поздно. Прием прошений прекращен 1 сентября. Сегодня – 4-е. Прозевала. А может быть – и так: «Значит – не судьба»?..

И вот теперь мне жаль, что не вышло. Почему? Вот и пойми, чего хочешь и чего не хочешь…

Расстрелян Жирнов. Вера (Жирнова) с Марусей Огнёвой прошла сейчас. У этой – тоже отец расстрелян. Как бы это на Веру не повлияло! Она и вообще странная всегда была…

Тэн400 о Фаусте: «Во всяком случае, жалкий герой тот, кто только умеет говорить, кто подвержен страху, кто блуждает и занимается изучением своих собственных ощущений. Его упрямство – это каприз; его идеи – это мечты. Он неспособен действовать, внутри его – дисгармония, вне его – слабость. Короче, в нем нет характера…»401.

Эти записи в дневнике – письменный, значит – более ясно и точно формулированный, более определенный – отчет, результат изучения собственных ощущений, настроений и дум. И если это ведет к большей дисгармонии и, следовательно, – слабости большей, так не хочу я этого!..

Поэтому я делаю перерыв в записях дневника. На месяц – по крайней мере. Писать своей повести в письмах, которая сложилась у меня в мыслях за эти дни, тоже не буду… И стихов. Достаточно одних писем. И выписок – из «имеющих быть» прочитанными книг…

Буду только отмечать дни, когда записать что-нибудь сюда захочется…

Итак – до 22 сентября!..

P. S. Своего рода – «эксперимент»…

Я устала жить. Понимает это кто-нибудь?.. Я устала бороться с собой…

«Я думал, что мое странствие пришло к концу последнего предела моих сил, что путь мой замкнут, что припасы мои истощились и настал час искать приюта в безмолвной тьме.